– Глянь на фото. Она здесь работала, как твой мелкий, – негромко сообщил он, отвлеченно смотря на фигуру часов мирового времени на Александерплац, но продолжая говорить со спокойной уверенностью: – Примерно десять с лишним лет назад.

– Ты думаешь, я тут столько торчу? – цыкнул надзиратель золотым зубом.

– Знаешь какого-нибудь Данушу из давних? – вопросил Мариус.

– Ну, допустим.

– Сможешь найти?

Тип откинулся на скамью, запрокинув подбородок в щетине.

– А что искать, Дануша в метро работает.

Он встал и повел Мариуса за собой, периодически оглядываясь туда-сюда. Они спустились на станцию, и албанец свистнул мятого парня с бегающими глазами.

– Вот твой Дануша. И не докапывайся до нас, уроем, – дружелюбно сообщил ему он. – Ты тут один, а нас до фига.

На эту угрозу Мариус даже не среагировал. Сотрудничество с Шимицу научило его некоторым тонкостям. Хочешь узнать что-то от таких, как они, делай уступки. Дай им понять, что умеешь иногда закрывать глаза.

– Ионеску, старший следователь, – прочитал по слогам этот Дануша и испуганно уставился на него. – Что за подстава? Тебя зачем Павли привел?

Прежде чем тот дернул от него на всех парах, Мариус показал фото, и внезапно Дануша замер. Хороший знак.

– Я ищу ее. Санду. Говорят, она была с вами какое-то время.

Дануша искривил пластилиновые губы в мутной ухмылке, и в глазах даже появилась ностальгия.

– Санда… Конечно, помню. Хоть это почти тринадцать лет назад было.

– Вот и рассказывай.

Мужчина потер нос пальцем и пару раз оглянулся на попрошайку в розовом одеяле у лестницы. Видно, пас ее.

– Санда… она это… пришла и ушла. Не прижилась. Я ее на станции нашел. Сидела с вещами в сумке, хорошие вещи были, дорогие. Вижу, что одета как немка, но душа другая. Я сам из Бухареста сюда попал. Заговорил с ней. Румынский еще помнила. Сказала, что ушла из дома. Я ее к нам привел. К Даде. Тогда Дада всем заправлял, – сбивчиво бормотал он. – И он нас пристроил втроем работать. Я, Лиллак и Санда.

После этого воцарилась пауза, и Дануша точно спохватился.

– Ты же… – неуверенно продолжил он, – …не рома, но румын, по ходу. Я ж вижу.

– Важно, что я – следователь, – оборвал его Мариус, ненавидящий любую фамильярность. – Нам нужна Санда. Вас пока никто не тронет. Говори все, что о ней знаешь. Я в курсе, что вы тут не хлеб сеете. Чем вы конкретно занимались? Попрошайничали?

– Ну, понемногу, – застопорился Дануша.

– Общипывали?

– Не-е-е-т.

– Ладно врать-то, – не выдержал Мариус. – Почему Санда ушла?

– Да черт ее разберет, – заныл Дануша, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел отлить. – Взяла и ушла. Знаю только, что Даду чем-то разозлила. Украла у него чего. Или как-то еще насолила. Он ее с собаками искал, но не нашел. Как под землю провалилась. Бог ей в помощь, хоть она неверующая… Отзывчивая была. И молчала всегда.

Мариус еще мгновение разглядывал Данушу в упор, а затем развернулся и пошел прочь. Нужно поспать хотя бы до восьми вечера. Где бы она сейчас ни была, он уверен: Зверь выйдет на охоту этой ночью.

«Да, Санда, от всех ты ушла. Из Поприкани, из дома Эдлеров. От мамы, от папы, от бога. И даже от мафии. Куда же ты идешь сейчас? К каким новым бедам?»

Безгрешные твари

Санда

Я не знаю, сколько проходит времени. Спать нельзя, но я отключаюсь, сидя в грязном темном углу. Передо мной, как лунное видение, проскальзывает Вертекс с прижатым к губам указательным пальцем.

Две пары рук уводят меня, и я остаюсь в тревожной черноте собственного подсознания. Напряжение расходится точно круги по воде. Упрямый внутренний голос шепчет: «Нельзя», но что именно? Спать? Переставать чувствовать себя? Разве сон – это не прекрасно? Теряя чувство принадлежности себе, перестаешь испытывать смятение. Нет тебя – нет проблем. Планка «Ноль» достигнута. Смерть во сне была бы высшей наградой.

«Но ты не умрешь», – произносит знакомый голосок, и я вижу ее.

Глаза, полные темного внимания, даже легкого ехидства. Родика. Как же давно ты не являлась. Как мало поводов тебе было дано.

«Ты будешь жить дальше», – произносит она.

Мы в кромешной тьме. Из нее мы обе вышли, в нее и уйдем, когда все закончится. Тьма – это мать. Ее любовь слепа, в ней все равны. И маленький, и большой. Глупый и умный. И мы, две сестрицы: одна без любви, другая без души. Такие ли мы разные?

Родика стоит передо мной, и мне кажется – я могу ее коснуться. Но рук будто нет. Я лишь сознание без воли.

«Ты меня бросила».

«Бросила» расходится эхом, и внутри меня образуется коридор. Это слово будет звучать в нем вечно.

«Ты меня бросила, а теперь плачешь внутри себя. Любила ли ты их, раз слезы твои обо мне?»

«Я любила», – хочется сказать, но и голоса нет.

Родика вглядывается в меня и вопрошает дальше, неумолимо и безжалостно:

«Признавала ли ты их как свою семью или просто грелась, прикидывалась, потому что идти было некуда? Плакала ли ты об их сожженных телах или о себе, лишившейся точек опоры?»

У меня нет голоса, я не могу возразить. Это нечестный суд. Родика улыбается тонкими блестящими губами, и брови сходятся к переносице: