Александр дал распоряжения часовому, чтобы тот пропустил людей, которые придут позаботиться о царевиче Аминте, а сам направился в шатер Пармениона, где шел пир. Слышались завывания и гогот, шум посуды, стоны и пыхтенье, звучала нестройная музыка флейт и других варварских инструментов, которых Александр не мог распознать.

Войдя, он несколько раз споткнулся о клубки голых пыхтящих тел, совокуплявшихся всевозможными способами на покрывавших землю циновках. Царь лег на ложе рядом с Гефестионом и начал пить. И пил всю ночь, до озверения и потери рассудка.

ГЛАВА 42

Незадолго до полудня прибыл Каллисфен. Он вошел в сопровождении телохранителя. Александр сидел за своим рабочим столом. Ночная оргия оставила следы на его лице, но царь был трезв и сосредоточен. Перед ним лежал развернутый лист папируса, в руке — дымящаяся чаша, вероятно с настоем, который прописал врач Филипп, чтобы снять последствия перепоя.

— Заходи, — пригласил царь Каллисфена. — Хочу, чтобы ты взглянул на этот документ.

— О чем он? — спросил историк, подходя к столу.

— Это письмо, которое имел при себе посланник Великого Царя, направляясь к моему двоюродному брату Аминте. Мне бы хотелось, чтобы ты изучил его и высказал свое мнение.

Каллисфен пробежал первые строчки, не подавая признаков удивления, потом спросил:

— И что тебе нужно знать?

— Не знаю… Например, кто мог его написать.

Каллисфен снова пробежал глазами по письму, более внимательно.

— Красивый почерк. Несомненно, писал человек образованный и довольно утонченный. Кроме того, папирус первосортный, как и чернила. Скорее даже…

Александр с некоторым удивлением наблюдал, как историк послюнил палец, приложил к буквам, а потом засунул в рот.

— Могу даже сказать, что эти чернила сделаны в Греции из сажи и сока бузины…

— В Греции? — перебил его царь.

— Да, но это ничего не значит. Люди повсюду возят с собой свои чернила. Я тоже пользуюсь ими, и твои товарищи, возможно, тоже…

— Не можешь ли ты извлечь из этого документа еще какие-нибудь сведения?

Каллисфен покачал головой:

— Не думаю.

— Если придет в голову какая-нибудь мысль, немедленно приди и расскажи, — велел Александр, после чего поблагодарил и попрощался.

Как только Каллисфен ушел, царь велел позвать Евмена. В ожидании его он взял свою чернильницу, опустил в нее палец, попробовал на язык, а потом повторил ту же операцию, что у него на глазах проделал историк, и заметил, что на вкус и те и другие чернила, в самом деле, одинаковы.

Почти тут же вошел секретарь.

— Я нужен тебе?

— Ты случайно не видел в окрестностях лагеря того египтянина? — спросил Александр.

— Парменион сказал, что он передал твой ответ и сразу уехал.

— Это тоже странно. Постарайся узнать о нем побольше, если сумеешь.

— Сделаю все возможное, — заверил его Евмен и, прежде чем уйти, спросил: — Есть какие-нибудь сведения о нашем пополнении?

Александр покачал головой.

— К сожалению, пока никаких.

Когда секретарь, уходя, откинул полог, в царский шатер ворвался холодный ветер и сдул со стола карты. Лептина добавила угля в худо-бедно обогревающую шатер жаровню, а Александр взял лист папируса и принялся писать:

Поздравляю тебя с мудростью, проявленной тобою при правлении родиной, пока мы в далеких краях сражались с варварами.

Недавно Парменион схватил посланника Великого Царя с письмом к моему двоюродному брату Аминте, в котором последнему предлагался македонский трон и сумма в две тысячи талантов золота, если он убьет меня.

Все это выяснилось благодаря одному египтянину по имени Сисин, утверждавшему, что он дружил с моим отцом Филиппом. Однако этот человек исчез. Это мужчина лет шестидесяти с редкими волосами, орлиным носом, темными бегающими глазами. Он имеет родинку на левой скуле. Я бы хотел, чтобы ты проследил за ним и сообщил мне, если увидишь его в городе или во дворце.

Желаю тебе доброго здоровья.