Читаем Пеший Камикадзе полностью

«Почему я всё время смотрю на него? — Не знаю… Просто смотрю… Подсознательно, мне хочется, чтобы здесь всё было именно такого вида… как дуршлаг, — дырявое! Я устал и мне надоел этот подлый город, мне надоели его предательские улицы… предательски стреляющие в спину дома… Предательские, затаившиеся взгляды из подворотен, «русских» чеченцев. «Односельчан» страны… Кто здесь за кого? Я не понял, до сих пор! У меня здесь, есть хороший, знакомый, чеченец, бывший военный, подполковник запаса. Служил в Ростове, живет на Маяковского. Зовут — Ваха… — А впрочем, их здесь всех зовут — Вахами! — Егор уже и не помнил, каким образом они познакомились, может быть от того, что его рассеянный ум, в результате большого количества контузий и событий, уже не мог запоминать такие незначительные детали прошлого. Безрезультатно пытаясь вспомнить, Егор начинал терять терпение, но потом он нашел среди многочисленных мыслей, ту, что была минутой раньше, и вернулся к ней. — У Вахи есть семья: красавица-жена, двое детишек… Ему уже за сорок, наверное, а жена явно его моложе. Пенсионер Ваха, теперь торгаш. Он торгует продуктами питания, с лотка у дороги, прямо напротив своего дома: мясо, майонез, спиртное… Кетчуп — острый-острый, ярко оранжевого цвета… все мажут его, как масло на хлеб… а я, почему-то, не могу его есть? Мы меняем сухпаек, солярку, машинное масло на неотравленные продукты. Группировка просто засыпала телеграммами о том, что «чехи» хотят вытравить нас, как крыс. Ваха может достать все, что угодно, и когда угодно… Свежее, а самое главное — неотравленное… Потому что я знаю, что у него есть жена и двое детей… — Егор на секунду усомнился справедливости и неподлости этой мысли, так как она предполагала диктаторский и демонстративный характер воздействия, но изменить эту мысль, сверкнувшую в голове, словно молния, уже не мог. — Да… и я знаю, где он живет! В свою очередь, он знает кто я — мое звание, имя, и даже фамилию?! Чем, несомненно, меня удивил! Узнал от солдат?.. Вряд ли… хотя, не факт! Я подтвердил его знания, не имея возможности прятаться, ведь хожу всегда открыто, причиной чему, конечно же, специфика работы. Скрываться, прятать — не получиться… Знает, и хорошо! Чем больше знает, тем ближе к смерти… Вот так, мы, и «дружим» — зная друг друга! Проживаем жизни рядом: он — свою, я — свою… Проживаем, пожалуй, самое правильное слово… Он проживает свою нелегкую жизнь — занимаясь всем, понемногу, пытаясь прокормить семью, и знает, что я доверяю ему, только потому, что я знаю, где он живёт. Конечно, я мог купиться и на то, что он бывший военный… Ростов… подполковник… но я не такой, я здесь, не верю никому… думаю… и сомневаюсь… Помогая мне, Ваха, помогает себе, и это, наверняка, видят те, кому не нравиться, что он помогает нам — «оккупантам». Но, он это делает, а значит, отдает отчет своим действиям; знает степень ответственности… и передо мной… и перед ними, кому это не очень нравиться… — Одним ранним утром, вспомнил Егор, на него вышел старлей Леха Гурбан, командир 57 заставы. Вышел в закодированном режиме связи, и спросил: знает ли он Ваху? Егор немедля выехал, как будто что-то большее, нежели товарно-денежные отношения связывали его с этим чеченцем, Вахой. Егор не смог опознать Ваху в стоявшем у заставы бомже. Невозможно было опознать в опрятном бывшем военном, — грязного, рваного, взъерошенного, обросшего дикой щетиной «чеха». Ваха, рассказал, что три дня назад его похитили боевики: просили дань, но он отказался, его вывезли в багажнике автомобиля на Аргун, где нарвались на «федералов». Во время перестрелки его выбросили в кювет, откуда он шел ночью, вдоль дороги, прячась от случайных фонарей… И наконец, дошёл до заставы, на которой знали Егора… Обратно шли пешком. Ваха шел рядом с Егором, в драной одежде, грязный, уставший, но довольный, и возбужденно рассказывал о своих злоключениях. Слушая, Егор, тем временем, думал: какая она, эта степень ответственности у этого «чеха»? Какая она передо Егором? И какая она перед ними, — кому не нравиться, что он «на два фронта»? И ответственен ли за него Егор?