Читаем Первый поход полностью

— Едем? — увидев выходящего из дома купца, нетерпеливо поинтересовался один из них.

— Рано, — успокоил его Седрик. — Мои люди дадут знать. — Он оглянулся на высокую башню, недавно выстроенную в самом углу двора. С башни этой открывался обширный вид на всю округу, до самого моря. Видна была и рыбачья пристань на берегу реки Ди, вернее, сейчас уже не видна, но вот если там тоже зажгут факелы, то… Факелы так и не зажглись. Выждав всю ночь, Седрик наконец махнул рукой.

Сквозь распахнутые ворота выехал отряд воинов с золотыми единорогами на щитах — гербом короля Этельвульфа. Всадники проскакали по рыночной площади, пустой, ввиду позднего времени, нырнули в узкую улочку у базилики и, резко свернув, выехали за городские стены. Впереди несся сам Седрик — в серебристой кольчуге, алом плаще, в полукруглом позолоченном шлеме с широким наносьем. Городские собаки провожали отряд остервенелым лаем.

— Закрывайте ворота, ребята, — спустившись с башни, приказал слугам маленький смешной человечек в длинной черной тунике, перехваченной серебристым поясом. Винитер, помощник и мажордом купца.

Выехав за город, всадники с Седриком во главе перешли на галоп. Мелькнули слева городские стены, справа — темные заросли. Впереди блеснула широкая лента реки. Вот и рыбачья пристань. Старая лодка. А под ней… Под ней, с аккуратно перерезанными шеями, лежали двое воинов Седрика. Те, что следили. Те, что видели. Те, что должны были подать знак…

— Я убью этого поганого монаха! — Разозленный, купец вскочил в седло. И снова помчались воины, прихватив с собой остывшие трупы. Осталась позади рыбачья пристань с широкой лентой реки. Промелькнули слева темные заросли. Справа показалась городская стена. Вот и ворота… Стража. Собачий лай. Узкие улицы. Старая базилика. Площадь, пустая и гулкая. Вот и дом. — Эй, слуги, отворяйте ворота! Винитер, зайди потом посоветоваться…

Утром пошел дождь. Он не перестал и к обеду, лил и после полудня и, вполне вероятно, собирался точно так же лить вечером, а быть может, и ночью. Улицы города — в основном не мощеные, а те, что мощенные, так еще римлянами, да и то на них грязи хватало, — быстро превратились в непроезжие лужи, грязные, большие, холодные. Редкий прохожий осмеливался перемахнуть их с разбегу, а кто и осмеливался — так поднимались такие брызги, что лучше б и не прыгал, сердечный, лучше б, как все, — бочком, бочком, по самому краешку…

Выглянув в узкое окошко корчмы, красавица Гита недовольно поморщилась. Выгнала с постели очередного молодого парня, что брала каждую ночь в качестве грелки и утешения и каждую ночь использовала, а использовав, прогоняла. Потянулась, широко зевнув и показав великолепные зубы — впрочем, в этой девушке все было великолепным, кроме души. Обнаженная, походила по комнате — ах, как волнительно колыхались ее бедра и грудь! — нагнулась к открытому сундуку. Порылась, натянула длинное платье темно-зеленого бархата, отороченное по вороту и манжетам тонкой золотой нитью. Застегнула воротник серебряной фибулой с крупным красноватым камнем. Посмотрелась в серебряное зеркало, поставленное по приказу хозяина корчмы Теодульфа, и, оставшись вполне довольной увиденным, быстро распахнула дверь.

— Ой!!!

Подсматривающий за нею мальчишка-слуга, получив по лбу, с воем покатился по полу.

— Найдешь хозяина, — усмехнулась Гита, — скажешь, чтоб шел быстро сюда.

Поднявшись, мальчишка кивнул, потирая ушибленный лоб, и бросился искать Теодульфа. Впрочем, того и не надо было искать. Чего его искать? Вон он, за прилавком, вернее, у большого, заставленного крынками, горшками, кувшинами стола, что слева от очага. Улыбаясь гостям, лично разливал эль по кружкам, гонял слуг: это тому неси, это этому, подай с поклоном, да смотри не расплескай по пути, растяпа. Особенно вон того ублажи, во-он в дальнем углу сидит, неприметненький такой, маленький, в длинной черной тунике.

Подбежав к хозяину, мальчишка поклонился и что-то быстро сказал. Кивнув, Теодульф долил до конца эль и удалился, незаметно показав служкам увесистый волосатый кулак.

— Как спалось, госпожа? — войдя, поинтересовался он.

— Неважно. — Гита махнула рукой. — И вообще, все у нас неважно. Сам знаешь, папаша, козел, не очень-то хочет выкупать родную доченьку!

— Там сидит…

— Надо бы его подогнать, — не слушая, задумчиво продолжала Гита, снимая с безымянного пальца большой серебряный перстень. — Вот что сделаешь. Сегодня же пошлешь верного человечка на виллу, пусть они там отрубят руку этой девице, Магн.

— Что сделают?

— Отрубят руку, — четко произнесла девушка. — Я что, непонятно говорю, или это ты глух? Так вот. Руку пусть доставят… Впрочем, нет… Вот им перстень, пусть наденут на палец и подбросят руку сегодня же на папашкин двор… Нет! Даже не на папашкин. На монастырский! Знаешь, где обитель святой Агаты?

Корчмарь кивнул.

— Так вот туда. Монастырские-то быстрее папашу достанут. Раскошелится, никуда не денется. Все… Что встал?

— А с этой девкой что? У которой руку…