Читаем Первые радости полностью

Едва начался допрос, как воспоминание о пасхальном визите странных гостей приобрело в глазах Тихона слепящую окраску. Стало вдруг очевидно, что визитёры приезжали неспроста и, конечно, не с теми намерениями, о которых говорили. Они будто бы искали людей, прославленных ночлежкой, береговых знаменитостей, и Тихон припомнил, что Пастухов назвал этих людей «львами» (и те-те-те! — осенило Парабукина, — вон каких вам нужно было львов!). Тут таилось, конечно, самое главное, и так как Парабукину нечего было скрывать, он тотчас решил, что непременно скроет этот главный разговор о львах. Не станет же он, старый железнодорожник, угождать презренному жандарму!

— Ничего не упомню, ваше высокоблагородие, — твердил он. — Пил горькую.

— Ну, что же, ты без сознания, что ли, был?

— Никак нет, в сознании. Но, однако, в прохождении запойного цикла.

— Но всё-таки они тебя к чему-нибудь подговаривали?

— Так точно, подговаривали кустюм продать. Ольга Ивановна, супруга моя, носила им в театр тряпьё. Она у меня тряпичница.

— Может, они тебе деньги давали?

— Деньги? Не упомню…

— А как же ты у Мефодия во флигеле очутился?

— Извините, опохмелиться пошёл. Когда находит на меня цикл, случается, что я даже, извините, как бы милостыньку прошу. Я к ним обратился, они посочувствовали.

— Ну, а взамен они от тебя чего-нибудь потребовали?

— Так точно, потребовали.

— Ну, ну?

— Поднесли мне стаканчик, а потом потребовали, чтобы я, значит, пошёл вон.

— Экой ты какой, — сказал Полотенцев презрительно. — Ну, а теперь ответь мне без твоих пьяных обиняков: вот когда с тобой это случилось, когда тебя на пристани ушибли, как же это вышло, что около тебя оказался актёр Цветухин? Да ещё и в больницу тебя доставил, а? За какие это заслуги?

— Тут я был без сознания, не упомню.

— Опять, значит, в своём непотребном цикле?

— Никак нет. К тому времени цикл, благодарение богу, закончился. И это я от тягости перелома рёбер потерял ясность памяти.

— Либо ты хитрец, каких мало, — проговорил рассерженно Полотенцев, поднимаясь и натягивая на плечи халат, — либо ты просто поганая харя!

— Так точно, — подтвердил Тихон, скроив совершенно бессмысленную гримасу, и заросшее, изнурённое лицо его стало отталкивающе-дико.

— Вот что, — сказал подполковник, уходя. — Поправишься, будет в чем нужда или выпить захочешь — приходи ко мне, в управление. Да помни, о чём я тебя спрашивал. Да узнай на берегу, кто там у вас прокламации раздавал. Я в долгу не останусь. Понял?

«Черта лысого!» — подумал Парабукин с торжеством. Ему стало необычайно легко. Уверенность, что он провёл за нос жандарма, веселила его. Взволнованно и юношески расцвело его самомнение: ведь недаром же заявилась к нему этакая шишка, почти — генерал, перед которым расступается в трепете вокзальный перрон. Его высокоблагородие господин подполковник! — поди-ка, будет он утруждаться разъездами ради каких-нибудь незначащих дел! Тихон Парабукин — другое. Тихон Парабукин знаком с господином Пастуховым и господином Цветухиным. А господа эти, без сомнения, отмечены неким вышним перстом, почему за ними начальство и охотится. Тут вот, наверно, и образуется поворот в жизни Парабукина, поднимется его блистательная звезда и сразу зальёт перед ним светом новую дорогу.

Ему страшно захотелось поделиться с соседями по палате. Но они возвратились на свои койки хмурые и злые. Звонарь лёг к нему спиной и скорчился, будто от боли. Парабукин окликнул его, он не отозвался.

— Послушай, дубовая голова, — сказал Парабукин. — Что ты от меня скулы воротишь? Раскаешься. Мне как раз счастье привалило, о котором ты намедни рассказывал. Сердце у меня справа оказалось. Слышишь?

По-прежнему лёжа к нему спиной, звонарь спросил:

— Это, что же, доктор по части сердца приходил?

— Вот-вот. Сердцевед. Профессор, — захохотал Парабукин.

— Погоди. Теперь тебя начнут в ванной мыть, — с жёлчью произнёс сосед, и вся палата принялась смеяться и кашлять от смеха. Тихон обиженно отвернулся к стене. Он уже твёрдо верил, что, ежели бы дело было достойно насмешек, Парабукина не занавесили бы от чужих взглядов: простыня все ещё болталась на двери…

В этот день Аночка принесла ему молочного киселька, сваренного Ольгой Ивановной, и он обрадовался дочери, как никогда прежде. Она сидела на краешке железной кровати, он гладил её тоненькую руку побелевшими от безделья узловатыми пальцами и расспрашивал о матери, о Павлике, о ночлежке.

— Трудно матери с вами, — сказал он горько. — Неправильно я жил, дочка.

— А как правильно? — спросила Аночка. — Мама говорит, кабы ты не пил…

— Пить я не буду, — сказал Парабукин, подумав, и с сожалением вздохнул. — Пить мне теперь здоровье не позволит.

Он слегка потянул Аночку к себе и улыбнулся.

— Хочешь, чтобы у тебя папка знаменитостью стал?

— Это как? — спросила Аночка. — Это как артисты?

— Куда артистам! Так, чтобы меня все знали.

— На берегу?

— На берегу я и так известный. Нужен мне берег!

— А где ещё? — сказала Аночка, глядя в окно. — Таким, как артисты, ты всё равно не будешь. Они богатые.