Читаем Первопроходцы полностью

Лето выдалось прохладным, от корги долго не относило лед. На икромет пошли кета и горбуша, а моржи все плескались возле берега, не желая вылезать на сушу. В реке ловили кижуч, чавычу, гольцов, попадалась и белая рыба: сиг, вострок, ряпуша, нельма, чир, горбун, валек. Но добывалась она трудно, отрывая от главного дела, и хватало ее только на еду. Дежневские и селиверстовские люди лопатили и лопатили песок с галечником, откапывая все новые заморные клыки. Время заготовки красной рыбы было упущено, все надежды на зимние корма теперь связывались с немногими оставленными в зимовье мужчинами и женщинами, да еще рассчитывали на мясо моржей. Их, выползших на берег, стреляли картечью. Зверь был живуч. Метили в голову и подходили близко, рискуя быть растерзанными теми самыми клыками, ради которых проливали кровь. Якутка варила рыбу и мясо, топила жир, веселя Бугра, съедала их в большом количестве. На обильных кормах она быстро толстела и семенила на коротких ножках, перекатываясь с боку на бок. Васька, глядя на нее, хохотал, она тоже смеялась, в глубоко запавших под лоб глазницах весело подрагивали черные ресницы.

Моржи полезли на сушу с Ильина дня, но вскоре похолодало, приливы снова понесли лед. Промысел оказался не таким удачным, как ожидали, но полторы сотни пудов моржового клыка Селиверстов добыл. Дежневская ватажка набила моржей, вырубив с голов клыки и накопала заморной кости чуть меньше. На этот раз кочи и коломенка с ценным грузом, с хорошим запасом жира и мяса были приведены к селению своими силами. Добравшись до зимовья, дежневская ватага без шума поделила добычу и занялась обыденными делами. Среди людей Селиверстова споры начались еще при возвращении, а при дележе случился скандал. На глазах спутников Юша отобрал в казну десятину лучшими клыками, чем вызвал недовольство переметнувшихся к нему казаков. Затем, опять же лучшей костью, отложил пятьдесят пудов, якобы явленных воеводе, все остальное предложил поделить поровну.

— Все по закону, данному нам государем и верными ему воеводами! — попытался оправдаться, увидев возмущенные лица казаков и промышленных людей.

Его торговые пайщики Савва Тюменец, Григорий Евдокимов и Терех Курсов тоскливо разглядывали кучи мелких клыков, которые на треть были обломками. Василий Бугор, услышав о «государевой справедливости», долго не мог вымолвить слова, только грозно мычал и пучил глаза. Федька Ветошка сначала приглушенно засрамословил, потом заверещал раненым зайцем, схватил Селиверстова за бороду и выволок из амбара. За Юшу попытался вступиться верный ему Артем Осипов, но был побит.

— Что разорались, как вороны на падали? — крикнул Пашка Кокоулин, исподлобья уставившись на расшумевшихся людей. — Юшка предложил поделить так, вам решать как.

— Десятину платить не будем, все равно возьмут на Колыме или в другом месте! — очухавшись, заревел Бугор.

— Не будем! — неуверенно поддержали его торговые и промышленные. — Юшка не приказный и не целовальник, такой же охочий, как мы!

Ветошка, по давней неприязни к Кокоулину, сверкнул глазами, бить раненого не поднялась рука. Молчун Евсейка Павлов презрительно глядел на споривших из дальнего угла. Он со своей корячкой спокойно и радостно пережил лето в зимовье, а вернувшиеся подельники опять втягивали его в обычные и надоевшие ему дрязги.

— Делим по справедливой старине! — орал Бугор, перекрывая голосом раскатистые Юшкины стоны.

Тот вернулся в амбар изрядно потрепанный, с затравленными глазами, сиплым голосом пригрозил:

— Напишу воеводе о самоуправстве… И про Семейку Дежнева, что коргу до нас перелопатил, три сотни пудов кости добыл и похваляется, что три пуда отложил в государеву десятину… Про все напишу!

Его угроз не слушали, разложили кость на тридцать пять паев. По жребию каждый взял свое. Селиверстов неприязненно покосился на кучку, в которой не было и пяти пудов, отряхнулся и громогласно потребовал вернуть долги. Опять начался дележ и спор. Покрученники отдавали две части из трех, своеуженники — треть. Торговые предъявляли должникам кабальные грамоты. Ветошка и Бугор расплатились за товары, сложили остатки в мешки и ушли к дежневским избам. Не дождавшись Ваську к ночи, утром туда же перешла якутка, отбитая у коряков и привязавшаяся к нему, хотя никакой надобности в ней у Бугра не было.

На другой день на стан Дежнева и Семенова пришли селиверстовские торговые люди Савва Тюменец с Григорием Евдокимовым. Переговорив с ними, Дежнев, Семенов и Анисим Костромин согласились, что охочее полуказачье, Селиверстов с Осиповым, принуждают людей к несправедливости. Они не осудили Ветошку, таскавшего Юшу за бороду и приняли беглецов, не поминая прежних обид. Утихли страсти и на селиверстовском стане, там тоже жизнь пошла своим чередом.

— Он склонял меня к предательству! — не мог остыть Бугор. — Кого вздумал пугать воеводской опалой… Меня, — бил себя кулаком в грудь. — Первого на Лене!