Читаем Первомост полностью

Нежданно и негаданно конюшня стала тут повседневной жизнью Маркерия. Он был подчинен теперь уже не собственным потребностям, а конским. Вся его жизнь текла медленно и размеренно, на него не оказывали влияния никакие внешние события, тут умирали все страсти, надежды и страхи, только кони, сено, ячмень, навоз, вода, деревянный желоб, который, в сущности, стал с некоторых пор убежищем, а потом и жилищем Маркерия. Располагался он в деревянном желобе, подложив под бока мягкого сена, лежал, думал, вспоминал Мостище и всех близких людей, вспоминал Светляну, от самого имени которой становилось словно бы светлее на сердце, и вот так под хрупанье коней засыпал, и снилось ему то же самое. Река, мост через нее, Мостище, мать, Светляна, отец, Немой, Воевода, половчанка, хищные ее тонкие руки, от прикосновения которых просыпался и уже не мог больше уснуть, выводил коней к воде, наливал в деревянное корыто воды, стоял, смотрел, как кони пьют. Вокруг корыта всегда мокрая земля, зеленые лишаи на дереве, а вода мягкая, даже на вид, — все как и в Мостище.

С игуменом они ездили на конские ярмарки у Вознесенского монастыря. Маркерий удачлив был в конских торгах: он легко покупал и выторговывал коней, у него это получалось даже лучше, чем у самого игумена; он как-то словно бы даже обрадованно метался среди стука, крика и клекота ярмарочного, пропадал надолго, потом снова появлялся перед игуменом, похваляясь новым приобретением.

— Конь такой, что привяжи его к камню — в пыль измолотит!

Игумен брал только кобыл, жеребцов не любил, не любил ездить верхом, ибо это не к лицу было его сану, поэтому на ярмарку и с ярмарки добирался в маленьком одноконном возке, скрипевшем на ухабистой дороге, будто волшебные гусли. А Маркерий выбирал самого норовистого коня и гарцевал на нем перед игуменом так, что тот вздыхал, удивленный неистовым огнем, перешедшим к парню, видно, от половцев или бог весть от кого еще.

Коней перепродавали, Маркерий не успевал к ним и привыкнуть. Попадались среди них злые, кусались, дрались между собой, сцеплялись шеями, будто хотели поотрывать друг другу головы. Попадались тихие и словно бы задумчивые, пугливо прядавшие ушами, боявшиеся крика, боявшиеся ударов, вздрагивавшие нежной кожей даже от комариного укуса. Маркерию они не мешали думать и вспоминать далекий утраченный мир своего Мостища, он охотно водил коней на ночные пастбища, сидел всю ночь у костра, будто в другой жизни. Далеко-далеко выли, как ветер, волки, потом умолкали, и тишина произрастала, будто трава, из ночной черноты на просветленном небе появлялись загадочные привидения деревьев, серели травы, а потом всходило солнце, сверкали капельки росы, и ты оказывался в нежно-теплом свете утра, и молодой ветер окутывал тебя, будто обнимал.

Тогда Маркерий собирал коней, связывал их, взбирался на спину самому горячему и гнал изо всех сил к монастырю сквозь травы, росы, чащи и заросли.

Сколько там прошло месяцев до зимы, а парню показалось — полжизни просидел он на конюшне в этом далеком монастыре, в тоске и одиночестве.

А зима принесла не морозы и снега — принесла горе, величайшее из всех, когда-либо испытанных Русской землей, вынырнуло оно из проливных осенних дождей, налетело со снежными метелями и ветрами такой холодной ярости, что казалось, будто по земле бегают дьяволы.

Горе это называлось: монголо-татарская орда.

После битвы на Калке они исчезли в степях за Волгой, и никто о них больше вроде бы и не слыхал, даже когда год тому назад начали воевать они Булгарское царство, то еще и тогда как-то никто не допускал, что напасть эта придет и на землю Русскую.

Но как только морозы сковали большие реки, отовсюду двинулась беспощадная, ненасытная сила средь пожаров, дыма и пепелищ, полетел пепел по всей земле, так что и снега из-под него не стало видно, разравнивались валы городов и городков, их уцелевших защитников нагими привязывали к конским хвостам и раздирали на холодных снегах; подбрасывали вверх детей и рассекали надвое мечом на лету, разрубали животы беременным женщинам, чтобы поворожить на их внутренностях; трупами людей устилали поля, будто на покорм птицам небесным, кровь лилась как вода, дотла ограблялись церкви и монастыри, там оставались лишь мощи святых угодников, потому что ордынцы не знали, что с ними делать.

Черные вести разлетались по всей земле с дымами пожарищ и криками умирающих, причитаниями вдов, плачем сирот.