Читаем Первое лицо полностью

Но в тот самый вечер, когда раздался телефонный звонок, лежавшее на кухонном столе письмо сообщило нам о повышении ставки до девятнадцати с половиной процентов, что взвинтило нашу выплату до недостижимого для нас предела. Сьюзи уже не работала, мы едва сводили концы с концами, и с каждым уходящим днем на меня все сильнее давила моя неспособность закончить роман.

Допустим, я бы даже его закончил – что дальше? Моя начитанность не позволяла найти нужные ответы: ни Борхес, ни Кафка, ни Кортасар не жили под бременем устрашающих ипотечных выплат. Эти писатели затевали игры со временем и бесконечностью, складывали мифы из мечтаний и ночных кошмаров. Они вообще не имели представления о тех вопросах, казавшихся совсем не литературными, которые я пытался не задавать. Например: как выкроить средства, чтобы запасти подгузники? Как завершить роман в промежутках между ручной стиркой и ремонтом стиральной машины? Как собрать достаточно купюр, чтобы набить бумажник и пройти через весь город, прежде чем отдать их для пересчета молодой операционистке?

Стыд.

Унижение.

Боязнь ошибиться в расчетах. Естественно, перед выходом из дома я старательно пересчитывал всю сумму. По одну руку находился некий мир, по другую – мое писательство, и эти миры ничто не соединяло. Как заработать? Как выстроить забойный сюжет? На какие средства купить двойную коляску? Как создать убедительный образ героя, сидя в комнате? Иногда я проводил рукой по спинке нашего старого дивана, пытаясь нащупать недостающие монеты. По вечерам и в выходные дни я чинил старую мебель, подкрашивал комоды, прикидывал, как разместить троих детей в одной маленькой спальне. И бесконечно считал, но писательство всегда оказывалось вторым лицом, а быт – первым: порой не на что было купить продуктов, и мы дотягивали до ближайшей зарплаты на гороховом супе или чечевичной похлебке.

Рабочим кабинетом мне служила настолько тесная каморка, что в ней еле-еле умещался письменный стол и задвинутый под него стул, да и тот упирался спинкой в стену; а на противоположной стене, у меня перед глазами, висел единственный предмет внутреннего убранства – почтовая открытка, репродукция картины Караваджо, изображавшая Давида с отсеченной головой Голиафа, наделенной, по мрачной иронии судьбы, портретным сходством с самим Караваджо. Чтобы сесть на стул или встать, мне приходилось забираться на стол. Печальные незрячие глаза Караваджо смотрели сверху вниз, как я пересчитываю деньги, предназначенные для уплаты взноса, или на написанные за день слова – и того и другого вечно не хватало.

И вот раздался тот самый телефонный звонок.

Киф, продолжал Рэй. Не передумал, а? Скажи?

Ответа у меня не было.

Я ему так и сказал.

Что ты хочешь быть писателем. Правильно?

Еще бы, ответил я.

С тобой будет говорить мой знакомый, сообщил Рэй.

И в трубке зазвучал голос с немецким акцентом:

Алло, Киф.

3

Рэй, неравнодушный к насилию, наркотикам и женщинам, никогда не отказывался от насилия, наркотиков и женщин. Вероятно, мне все это тоже нравилось. Вероятно, я тяготел к насилию. Безусловно тяготел к женщинам – до нервной дрожи. Не обходилось без драк, полиции, автомобильных погонь. Были попойки. Мелкие правонарушения. Угоны машин, когда мы с ветерком мчались по шоссе под музыку с кассеты, которую всегда носили с собой: Stranded группы «Сейнтс». Иногда Рэй, работавший на производстве котлов, приносил маску сварщика, и мы по очереди ее надевали, подкурив гашиш и мечтательно глядя сквозь закопченный щиток, – таков был один из образов нашей юности. Другим образом был угнанный нами старый универсал «Валиант» с установленным домашними умельцами напольным рычагом переключения передач, обтянутым антилопьей шкурой. Расположение передач было необычным: первая передача помещалась на месте задней и так далее. Но мы не замечали столь мелких недостатков нашего претенциозного, надежного, видавшего виды транспортного средства. В отрочестве Рэй питал особую неприязнь к офисным клеркам, садившимся на автобус возле его дома, – к их свободного кроя костюмам, ворсистым джемперам, а также и складкам кожи, свидетельствовавшим, по его мнению, о чрезмерном потреблении мяса.

Обжоры поганые! – кричал он. Чтоб вам подавиться бараниной! И коРэйкой! И солониной!

Его презрение к их предполагаемому увлечению мясной пищей породило и прозвище этих унылых конторских крыс: окорока. Любой намек на окорок подталкивал Рэя к хулиганским выходкам.