Читаем Перс полностью

Походы наши по побережью более или менее совпадали с местами высадки Разина. Особенно живо казаки нам представлялись на полупустынных островах, если нам доводилось на них оказываться. На привалах Столяров рассказывал о всяческих легендах и мифах, сложенных о пещере Разина. То ее описывали как подземный ход под морем к острову Наргин, где в какой-то нише имелась примета: остатки алтаря йези-дов — выложенный лазурными плитками павлин; эта многокилометровая пещера часто затоплялась нефтью с водой и оказывалась непроходима, люди гибли в ней от сероводородных выбросов из близко залегавшего пласта. То считалось, что пещера эта теперь далеко в море, а оно сильно с тех пор поднялось, метров на десять, поглотив останки древних прибрежных поселений, как еще раньше поглотило Итиль в дельте Волги. То вообще говорили, что пещера Разина на безымянном маленьком островке, который теперь даже и просто банка; а то болтали, что Разин на Артеме схрон устроил. Но мы-то знаем на своем острове любую дыру — однако же не ко всяким дырам нас подпускают. А еще коллективная фантазия горожан, привыкших к тому, что при прокладывании водопровода в Старом городе непременно открывается какая-нибудь катакомба, крипта, лаз, рисовала, что на месте Разинской пещеры поставлен какой-нибудь знаменитый дом города: «Дом Ахундова» (большевистский хан, воровавший народную нефть), «Дом Багирова» (протеже и подручный Берии, Багиров — та самая нелюдь, что заставила невысокого поэта Антокольского встать на табуретку и с нее читать стихи; весь город оплакивал втихомолку поэта) и «Дом Брежнева» (чьи галереи видны с любой точки прибрежного бульвара; стоит дворец в густом нагорном парке, полном исторических захоронений, специально был построен для генсека, который в нем побывал лишь однажды, в последнюю осень жизни, в вязком старческом бреду: весь город тогда согнали вдоль трассы, ведшей из аэропорта, махать флажками перед спавшим за черной шторкой паханом; три года после ювелирный завод расплачивался за золотой кинжал с изумрудами, проглоченный сначала Альцгеймером, затем смертью).

Пещеру Разина мы искали всегда, если отправлялись не в Мугань и не к Гиркану. Подводные раскопки у Бяндована, где некогда стоял город, бывший узел Великого шелкового пути, тоже были посвящены грабежам разинцев: саперными лопатками на семиметровой глубине прокопать сотню метров разрушенных дувалов — дело нешуточное. Но единственная находка совершилась на суше: Столяров откопал чудом в каком-то неприметном пригорке, заподозренном им еще несколько лет назад, три комплекта женских останков, завернутых в истлевшие ковры. Один из них был мумией, показавшейся привлекательной: до сих пор в глазах стоит смуглое ее, с прямыми скулами, гладкое лицо, отчетливо живое; я отвернулся, когда Сикх снимал с нее лоскуты платья… Скелеты мы сдали археологам, которые датировали их пятнадцатым веком и больше интересовались коврами, чем костями. Обрывок ковра Хашем сумел утаить, и я его потом видел на стене в квартире Штейна.

3

Мугань — степное море, равнинный простор прикаспийского Закавказья, ограниченный Араксом, Курой и персидской границей. Приморская часть изобилует солончаками и солеными озерами.

В целом в Мугани полынь господствует наравне с курчав-ками, библейскими каперсами, чье одноночное цветение мы сторожили, чтобы разжиться для коллекции редким бражником — слепым или глазчатым — эти бабочки наподобие колибри зависали над цветками каперса с шелестящим трепетом, будто кто-то листал книгу, опирались на спираль хоботка. Каперс знаменит был в наших походах наравне с лакрицей, которую звали мы «сладкий корень» и чье сочное корневище способно пригасить жажду, с цветастыми небесными дельфиниумами, съедобными мимозками, чьи зерна маслянисты, чуть горчат, но рождают призрак сытости. Камышовые заросли вокруг озер подымают в воздух нездоровье болотной лихорадки, посетившей меня однажды, благодаря чему я видел в море на Артеме парусник из стекла — хрустальный парус его полоскался при смене галса, он шел на мель и взмыл над ней, пропал…

Дожди и снег с Мугани зимой размешивают соль с грязью на солончаках, разливают озера и до весны одушевляют степь воскресшей зеленью трав, стадами овец, дымом кочевий. В восточной части Мугани сеть каналов, ведущих от Куры, орошают поля — пшеница и сезам.

4