Читаем Пернатый змей полностью

Тем не менее, тут было два отеля, оставшихся, по правде говоря, с бестревожных спокойных времен дона Порфирио, как и большая часть вилл. Виллы на прибрежной полосе стояли всегда на запоре, некоторые были покинуты хозяевами. В городке жили как на вулкане, постоянно трясясь от страха. Причин жить в страхе было предостаточно, но больше всего боялись бандитов и большевиков.

Бандиты — это просто люди из отдаленных деревень, которые, не имея ни денег, ни работы, ни перспектив, сделали грабеж и убийства своей временной — иногда и постоянной — профессией. Они живут в первобытных деревнях, пока не нагрянут солдаты, и тогда они скрываются в диких горах или в болотах.

Большевики, почему-то кажется, родятся на железной дороге. Всюду, где пролегают стальные пути, где взад и вперед снуют вагоны с пассажирами, там царствуют жизнь транзитная, не имеющая корней, разделение на первый и второй класс, зависть и злоба, а железные, дьявольские пыхтящие паровозы логично производят на свет детей материализма, большевиков.

В Сайюле была небольшая железнодорожная ветка, она принимала свой, раз в день, поезд. Дорога не приносила дохода и боролась за выживание. Но и этого было достаточно.

Сайюла даже не избежала настоящего безумия Америки — автомобиля. Как некогда люди стремились обзавестись лошадью и саблей, так теперь им хотелось иметь автомобиль. Как женщины некогда жаждали обзавестись домом или иметь ложу в театре, теперь они мечтали об «авто». По единственной и жалкой дороге мчался в Сайюлу из Гвадалахары неиссякаемый поток «авто», машин и автобусов камионов. Одна надежда, одна вера, одна судьба: проехаться в камионе, иметь машину.

Когда Кэт прибыла в городок, случилась небольшая паника, вызванная появлением бандитов, но ее это не слишком взволновало. Вечером она пошла на plaza, рыночную площадь, чтобы побыть среди людей. Plaza была квадратной формы, с большими деревьями и заброшенной эстрадой посередине, с узким променадом по периметру и выходившими на нее мощеными улочками, по которым на plaza торопились ослики и камионы. На дальней, северной стороне располагался рынок.

Оркестр больше не играл в Сайюле, и elegancia[57] больше не фланировали по тротуару под деревьями вокруг plaza. Но тротуар по-прежнему был в хорошем состоянии и скамейки на нем более-менее крепкие. О, времена дона Порфирио! Теперь же сидели на скамейках и монополизировали площадь пеоны да индейцы в своих одеялах и белых штанах и рубахах. Правда, закон предписывал пеонам появляться на plaza в брюках, а не в тех широченных болтающихся портках, в каких они работают в поле. Но пеоны не желали обряжаться в брюки и являлись в своей простой рабочей одежде.

Plaza принадлежала пеонам. Они занимали все скамейки или неспешно разгуливали по тротуару в сандалиях на босу ногу и одеялах на плечах. После шести часов вечера в маленькие палатки на северной стороне, через булыжную мостовую, в которых торговали похлебкой и горячей едой, набивался народ; дешевле было поесть после работы здесь. Женщины дома могли обойтись и без caldo — бульона или мясной похлебки, одними лепешками тортильями. В палатках, торговавших текилой, на скамьях тесно сидели мужчины, женщины и подростки, положив локти на стол. Играли по маленькой, и мужчина в центре компании открывал карты, на всю plaza выкрикивая: «Cinco de Spadas! Roy de Copas!»[58] Огромная толстуха с непроницаемым лицом и грозой в черных глазах, с сигаретой, прилипшей к губам, до поздней ночи торговала текилой. Продавец сластей предлагал леденцы по сентаво за штуку. Прямо на тротуаре стояли зажженные жестяные «молнии», освещая маленькие кучки манго или отвратительных тропических красных слив по два или три сентаво за кучку, рядом в ожидании покупателя сидели на корточках продавцы — женщина, чья юбка застывшей волной лежала вокруг нее на тротуаре, или мужчина со странным терпеливо покорным видом, чье фатальное безразличие и мягкое упорство так поражают иностранца. Принести на тридцать центов маленьких красных слив, сложить их на тротуаре маленькими пирамидками и ждать весь день до темноты, сидя на корточках и глядя вверх на далекие лица прохожих, возможных покупателей, — иной работы и иного заработка у них явно не было. Ночью, у жестяной лампы, чей огонек трепещет на ветру.

Обычно там стояли двое юношей небольшого росточка с гитарами, у одного побольше, у другого поменьше, стояли рядом, повернувшись друг к другу, как бойцовые петухи, и пели долгую, бесконечную лебединую песнь, напряженными приглушенными голосами пели вечные баллады, не очень мелодичные, печальные, нескончаемые, слышные только вблизи, пели и пели, пока в горле не начинало саднить. И несколько высоких, смуглых людей в красных одеялах на плечах стояли вокруг них, небрежно слушая и редко, очень редко жертвовали им один сентаво.