Читаем Пернатый змей полностью

И все же, сказал он себе, женщина, которая была бы со мной в Утренней Звезде, как рад был бы я ей! И мужчина, который был бы со мной там, каким наслаждением было бы его присутствие! Несомненно, Утренняя Звезда — место нашей встречи, радости!

Сидя рядышком на скамье, Рамон и Кэт забыли друг о друге, она перенеслась мыслями в прошлое со всем, что в нем вызывало нескончаемое отвращение, он думал о том, что ждало его в будущем, и пытался воспрять духом.

В тишине, на балконе появился Сиприано и глянул вокруг. Он едва не вздрогнул, увидя две фигуры на скамье внизу под олеандром, усыпанным белыми цветами, которые сидели молча, разделенные милями, мирами.

Рамон услышал шаги и поднял глаза.

— Мы идем наверх! — крикнул он, вставая и оглядываясь на Кэт. — Поднимемся? Что будете пить, холодное тепаче или выжмем апельсинового соку? Льда нет.

— Предпочитаю сок с водой, — ответила она.

Он вызвал слугу и отдал распоряжение.

Сиприано был в белых штанах и рубахе, как Рамон. Но его кушак был алым с черным узором, напоминавшим змеиный.

— Я слышал, как вы приехали. Но думал, может, вы уехали обратно, — сказал он; его черные глаза смотрели с явным упреком и странной, робкой тоской варвара, чувствующего растерянность. Потом и с негодованием.

— Пока не уехала, — ответила она.

Рамон засмеялся и бросился в кресло.

— Сеньора Катерина считает, что все мы обезьяны, но, наверно, наше кривлянье самое, в конце концов, забавное, — сказал он. — Так что она посмотрит на нас еще немного.

Гордость Сиприано, настоящего индейца, была оскорблена, и его аккуратная черная эспаньолка, казалось, зловеще зашевелилась.

— Нечестно так переиначивать мои слова! — рассмеялась Кэт.

Сиприано враждебно взглянул на нее. Он решил, что она смеется над ним. И, в глубине своей женской души, она смеялась над ним. Издевалась про себя. Чего никакой мужчина не выносит, а особенно смуглокожий.

— Нет! — сказала она. — Есть и другая причина, почему я не уехала.

— Ох, — сказал Рамон, — будьте осторожны! Жалость — опасная вещь!

— Нет! Не из жалости! — возразила она, краснея. — Какой вы несносный!

— Обезьяны всегда кончают тем, что ведут себя несносно по отношению к зрителям, — сказал Рамон.

Она посмотрела на него и уловила вспышку гнева в его глазах.

— Я приехала, — сказала она, — чтобы услышать о мексиканском пантеоне. Мне даже дали понять, что я могу быть включена в него.

— Ах, это прекрасно! — засмеялся Рамон. — В зверинце Рамона появился редкий экземпляр самки обезьяны! Наверняка вы станете прекрасным пополнением. Уверяю вас, в пантеоне ацтеков было несколько прелестных богинь.

— Как это мерзко! — сказала она.

— Да бросьте! — воскликнул он. — Будем последовательны, Señora mia. Все мы обезьяны. Monos somos[118]. Ihr seid alle Affen![119] Из уст младенцев и грудных детей^{36} слышали мы это, как сказала Карлота. Вот перед вами маленький обезьян, Сиприано. Он загорелся бессмысленной идеей жениться на вас. Скажите свое слово. Женитьба — бессмысленная затея. Скажите. Он отпустит вас, когда вы будете сыты; он уже сыт. Он генерал и великий jefe[120]. Он может сделать вас обезьяньей королевой обезьяньей Мексики, если вас это привлекает. А что еще нужно обезьянам, кроме развлечений! Vamos! Embobémonos! Обвенчать вас? Vamos! Vamos![121]

Он в бешенстве вскочил и бросился вон.

Удивленный Сиприано посмотрел на побледневшую Кэт.

— Что вы ему тут говорили? — спросил он.

— Ничего! — ответила она, вставая. — Мне лучше уехать.

Зайдя за Хуаной, Алонсо и Кэт отправились в обратный путь. Кэт сидела под навесом и переживала обиду. Солнце жарило немилосердно, на воду больно было смотреть. Она водрузила на нос темные очки, в которых у нее был чудовищный вид.

— Mucho calor, Niña! Mucho calor![122] — повторяла Хуана у нее за спиной. Явно перебрала тепаче.

По бледно-коричневой воде плыли по прихоти ветерка водяные лилии, подняв паруса листьев. Вся поверхность озера была испещрена плывущими цветами. Вздувшаяся от сильных дождей Лерма смыла целые акры lirio[123] в своих болотистых истоках в тридцати милях от озера, и теперь они медленно странствовали по всему пространству внутреннего моря, скапливались у берегов, и далекая Сантьяго, вытекавшая из озера, тоже была покрыта ими.

В тот день Рамон написал свой Четвертый гимн.