Читаем Переправа полностью

Малахов размяк. Перед ним снова был прежний Мишка, весельчак и заводила, кумир болельщиков и институтских лаборанток.

— Скотина ты все-таки изрядная, — проворчал Малахов для порядка. — Да сядешь ты, наконец, или будешь столб изображать?

— Распоряжения не было, — Мишка ехидно усмехнулся, но, заметив, что Малахов снова готов вскипеть, поспешно сел за стол командира роты. — Ну, что ты, право? Свалился, как кирпич на голову, весь в офицерских погонах и требуешь, чтобы несчастный солдатик похлопывал тебя по звездочкам мозолистой лапой… В армии, Боря, это не принято. Учти с порога, а то будешь потом пахать носом паркет аж до самого конца службы.

— Да ладно тебе… напугал! — отмахнулся Малахов. — Скажи лучше: куда ты тогда исчез?

— Сюда.

— Как сюда? Так сразу?

— А зачем тянуть? Получил документы и пошел прямиком в райвоенкомат сдаваться в солдаты.

— Ну ты дае-ешь, — удивленно протянул Малахов. — Гусар! А мы-то всей командой хотели идти к ректору… И пошли бы, да тебя не могли сыскать. Не понимаю я, Мишка, как хочешь, не понимаю… Вылететь из института по ерунде, из-за…

— Абзац, Борис. В этом деле мне судья не нужен. — Мишка несколько секунд хмуро смотрел в окно. — Знаешь, чего я больше всего боюсь? Общественной активности доброхотов. Я и исчез для того, чтобы вы не ходили к ректору, не унижали ни себя, ни меня… И не копались в моей жизни, что в ней ерунда, а что нет.

Малахов смутился. Он вспомнил, как бурно встретили баскетболисты Мишкино отчисление, и задним числом испытал стыд за то, что не остановил ребят, позволил им обсуждать личные дела друга в его отсутствие. Да и сам тоже хорош…

— Мы хотели помочь тебе, — смущенно пробормотал он.

— Вам, конечно, не пришло в голову, что иногда настоящая помощь в том, чтобы не мешать человеку нахлебаться каши, которую он сам заварил?

Малахов смотрел на Мишку и все меньше узнавал в нем прежнего бесшабашного гусара, для которого игра была всегда важнее последствий. «Так вот что изменилось в нем», — подумал Малахов и пожалел: с тем Мишкой было проще.

— Ладно. Убедил. Каюсь. И все-таки мог черкнуть хотя бы две строчки, объяснить. Но зато теперь ты от меня не сбежишь. Теперь, голубчик, ты у меня в руках… Давай выкладывай, как тебе здесь служится? Не жмет?

Мишка усмехнулся.

— Путем. Тебе понравится.

Малахов встал, прошелся по кабинету, постучал согнутым пальцем по сейфу в углу, постоял возле окна, сунув руки в карманы брюк.

— Не знаю, не знаю, — сказал он наконец, — понимаешь, дружище, никак не могу проникнуться, что все это серьезно… Даже не серьезно, а необходимо. Все кажется, что сейчас мираж развеется и кто-то ответственный скажет: «Поигрался, Малахов, в солдатики, и будя. Возвращайся в институт и займись действительно нужным делом»… Скажи, а у тебя нет ощущения ирреальности происходящего?

— Было. Вначале. Да старшина мне попался — отчаянный реалист. Мозги классно вправил.

— То-то я смотрю на тебя — красаве́ц! Фасад отъел, пряжка сверкает, а выправка — хоть вешай этикетку: «Образцовый солдат».

— Давай, давай, взводный, веселись, — добродушно сказал Мишка, — посмотрим, как ты вспотеешь, добиваясь от солдат этой самой выправки.

Малахов перестал улыбаться.

— Что там вообще во взводе за народ собрался?

— Нормальные парни.

— А конкретнее?

Мишка помедлил секунду и сказал огорченно:

— Не надо, Боря.

— Что не надо?

— Вопросов. Ни сейчас, ни потом.

— Да почему, черт возьми? Кто мне поможет, если не ты? Тем более что ты хорошо знаешь эту кухню.

Мишка молчал, грустно разглядывая свое отражение в настольном стекле.

— Что ты молчишь? — рассердился Малахов. — Можно подумать, что я толкаю тебя на подлость. Я надеялся, что ты поможешь мне сориентироваться. Не хочешь — не надо. Видно, интересы твоих новых друзей тебе дороже… Так и скажи. Буду знать, что надеяться мне не на кого.

Мишка встал, одернул куртку.

— В институте ты был старше двумя курсами, Борис, но общественно мы были равны. Здесь нет. Ты офицер, я солдат… и мои новые друзья — солдаты, твои подчиненные, между прочим.

— Ну и что?

— Неужели трудно понять? Вот ты кричал на меня, хотя это и запрещено, а я на тебя не могу кричать… И не потому, что боюсь. Погоны твои не позволят. В армии это четко. И хорошо, что не позволят, иначе гроб дисциплине. И ты для меня здесь не Борька Малахов, а товарищ лейтенант, в крайнем случае Борис Петрович, да и то вне службы.

— Ерунда! — запальчиво сказал Малахов. — После службы я свободен, как птица.

— Ошибаешься. Для солдата ты круглые сутки командир. Ты в одном прав: солдаты будут во всем надеяться на тебя, а тебе надеяться не на кого. Но если солдаты заметят, что ты в себе не уверен, боишься принять решение и отстоять его — пиши пропало. Авторитета у тебя не будет, а значит, и с дисциплиной во взводе полный абзац.

— Допустим. Но никто не имеет права диктовать, с кем мне дружить. Мы с тобой не вчера познакомились. Мы дружили в институте. Ты без пяти минут такой же инженер…

Мишка невесело усмехнулся:

— Видишь, ты уже оправдываешься.

— Ничего подобного!