Я перевела взгляд на сидящую слева от Куцийи черноволосую Чальбим. Я всегда испытывала к ней симпатию, к ее худому восковому лицу, маленькому телу и красивым наполовину раскосым глазам. Она обычно вела себя тихо, но стоило мне рассказать хорошую шутку, как ее голова запрокидывалась в приступе высокого звонкого смеха. Сейчас она, оставив тарелку абсолютно пустой, внимательно следила за перетекающим диалогом своего стола. При этом глаза ее периодически нервно дергались – показатель большого ума. Все это сменялось странным подергиванием носа: ровно семь раз вверх, столько же вниз, два сильных зажмуривания век, временное затишье. Мы все привыкли к этой особенности Чальбим, не обращали совсем внимания. Но иногда находились новые люди, которые, совсем не думая или не умея думать, могли спросить, почему же ее лицо порой создает такие “забавные” выражения. Мне при этом всегда становилось неловко, причем за обе стороны диалога, а Чальбим, не зная толком, что можно было бы ответить на столь оскорбительный вопрос, молчала, смутившись.

Вышли из столовой. Там, снаружи, небо уже расслаивалось на желтую, синюю и гераньевую полосы. Легкий ветер щекотал мурашки на ногах.

Остаток вечера прошел, как обычно. Я много думала, потом много говорила с девочками, перед сном старалась плакать беззвучно. Утром все было забыто.

22.

Никто не знал, зачем одним утром я уехал в ничтожный портовый городок к северу нашей земли.

Никто не знал. Ничего, совсем ничего не знал никто. Они и понятия не имели, что я замышлял. А я несколько лет вынашивал это, много лет представлял, высчитывал, пока не пришло время действовать. И тогда перемены начались слишком резко.

Я внешне стал другим. Мрачным, худым, со взглядом, направленным куда-то далеко. Редко взглядом бывал здесь.

Я взял тяжелый топор и начал долбить им, усердно потея, по цепям. Друзья. Удобства. Старые места.

Я спал на полу. Я готовился.

Я был одержим. Одержимость давала энергию.

Но лишь одна вещь заставила меня задержаться. Она же отправила меня вместо «совершенного и широкого мира» в эту богом забытую портовую дыру с населением в пару тысяч бездельников.

Это был всего лишь вопрос, поставивший мою веру в тупик.

Я понятия не имел, что делать.

Что делать, чтобы попасть в мой мир?

Где же эта точка невозврата?

Я чувствовал: она рядом. Но я, идиот, искал ее снаружи. Конечно же, на реке, в лесу и даже на том пустом шоссе, ведущему к горному тупику, ее не найти. Но, знаете, когда ты живешь иллюзиями, не сложно представить, как ладони твои вдруг начинают петь гимны.

Да, больше всего человек держится за свою веру. Ибо она все. Люди умирают за веру, люди убивают за веру. И пусть наконец поумнеет тот, кто твердит, что духовность – лишь вершина нужд человечества. Нет, она основание. Она управляет всем: от мыслей до потребления пищи. Найдите священника. Настоящего, а не тех, кто владеет землями с полравнины и уже всем телом испускает чрезмерность. Найдите настоящего, тощего, желательно из какого-нибудь далекого монастыря. Найдите человека с одухотворенным лицом, с такими нежными глазами, как у старой овцы. Найдите и попробуйте любыми пытками и средствами заставить его отказаться от своих убеждений. Попробуйте сломить эти связи, что крепче любого родства.

Отнимите у него веру – и вы отнимите у него жизнь.

23.

Несколько раз в месяц мы выходим наружу и идем далеко. Это походы к другой воде, к другим холмам и другой растительности. Я люблю эти тяжелые, жаркие выходы, ведь они сбивают рутину, и даже изматывающая до мякоти тренировка в конце пути кажется слаще любого сна.

Сегодня мы вновь выходим. С полотенцами на шеях, готовых впитывать холодную пресную воду с потом, в купальниках, отгоняющих сгар, я и девочки выбегаем на место сбора. Куда мы бежим как всегда неизвестно, но по корпусам пролетела подсказка: острые камни. Нан останавливается на полпути и затягивает крепче кроссовки.

Нас строят в поток, не слишком строгий и не слишком бесформенный. Ведут по желтым змеям насыпи, вьющимся до самого выхода. Высочайшие ворота из светлого металла. Тугой скрип, и нас засасывает на свободный воздух, который даже пахнет иначе. Он пахнет весенним морозцем.

Впереди лес, и, минуя его, мы выходим к воде.

Впереди ее кромка усыпана крупной галькой, но мы держим ориентир на запад. Перепрыгивая через растущие булыжники, девочки, наставники и я видим начало. Идти много часов было выбрано по узкой каменной полосе, зажатой взлетающими всплесками с севера и отвесной стены скал-гигантов с юга. Тех скал, которые прижимались к тебе и толкали в воду.

Мелкая галька тихонько исчезает совсем и сменяется лишь крупными грубыми камнями. Нам с девочками весело. Для нас начинается игра. С камня на камень, пошатываясь на особо острых, мы, как мошки, взлетаем и приземляемся, продвигаясь вперед. Мы разговариваем и смеемся, пока не дойдем до скользких водорослей. На них почти упала я и почти сохранила равновесие Валире, которая сломалась и резко свалилась в морскую слякоть.