Читаем Перемещенное лицо. Триада полностью

Дан повернулся к компу. Там висело сообщение «Идет печать». После перезагрузки оно поменяло цвет, но висеть продолжало, пришлось звать Ваську из отдела обслуживания и с тоской смотреть, как тот мучается с простейшей ошибкой и в итоге гробит систему. В общем, боссу потребовалась распечатка, когда Васька снес «окна», а виноват, конечно, оказался Дан.

В шесть часов он покидал банк с настроением, называемым «все хреново». А это было гораздо хуже, чем настроение «нет, ребята, все не так». Дан ловил на себе взгляды других сотрудников банка, а Олеся Кац (ничего сочетаньице?) даже прервала свой диалог с клиентом, за что, вообще говоря, могла в одночасье потерять работу. Олеськин муж, охранник Денис Кац (тоже красиво, ладно хоть не Трофим или Прохор) испуганно спросил: «Дан, что с тобой?»

С Даном ничего не было, кроме предчувствий, но на всякий случай он оглянулся, когда прикрыл за собой дверь. (Дверь была на доводчике, но Дан, воспитанный тремя женщинами, все равно ее придерживал.) И не увидел ничего. В том числе двери.

Дан закрыл глаза, посчитал до трех (дольше терпения не хватило) и посмотрел еще. Он должен был увидеть свое отражение в модной стеклянной коричневой двери. А увидел стену. Неровную каменную кладку с выветрившимся раствором. Серую. Этакую стилизованную под старину, причем никак не родную расейскую, а какую-нибудь западноевропейскую. Готика, замки, крепости, проклятые короли, тамплиеры, двуручные мечи, арбалеты, кринолины… Нет, кринолины – это позже.

Дан потрогал. Камень был шершавый и теплый. Рука была Данова, со знакомым шрамом на запястье: помогал приятелю на даче крышу чинить, а кусок ржавой кровли спикировал с приличной высоты, руку практически пришивали, странно даже, что работала она хорошо.

Всю свою не так чтоб долгую жизнь Дан боялся попасть в смешное положение. Поэтому он сделал вид, что оперся на стену не просто так, а ради того, чтоб вытряхнуть из туфли камешек. И так и замер, нагнувшись и задрав левую ногу. Вместо розовой тротуарной плитки была плотно утрамбованная земля. В тусклой поросли бледных одуванчиков, мелкой лебеды и травки с энтомологическим названием «мокрица».

И было тихо. То есть совсем тихо. В шесть часов, да на проспекте имени основоположника светлого и невнятного будущего, автора бродячего призрака? Да летом? Да с учетом того, что все первые этажи чуть не сплошь заняты магазинами? Да плюс любая кафушка столики на тротуар выставляла а-ля Европа, но музыку врубала а-ля российская провинция?

Пели птицы. Не воробьи горланили и не голуби стонали. Затейливые рулады выводил кто-то, кого дитя большого города Данила Лазарцев не мог опознать. Вскрикивал где-то коршун, почему-то напоминая о древнем фильме «Золото Маккенны», который обожали мать и тетка Даша. Ах, да: «Только стервятник, старый гриф-стервятник знает в жизни что почем». Стало холодно, хотя Дан и в эту жару носил, как положено, пиджак. Сотрудник банка должен являть и соответствовать. Пересохло в горле. И все это секунд за десять, включая песенку из вестерна.

Очень медленно Дан повернулся. Вместо проспекта Маркса с диким движением, пробками, «газелями», «пазиками», высокомерными мерсами и плебейскими жигулями, с толпами спешащих или фланирующих сибиряков, с магазинами, рекламой, тополями и дурацкой тротуарной плиткой – было поле. То есть луг. Где трава по пояс, как на той дальней станции в любимой материной песне. И цветы – тоже по пояс. Один цветок Дан даже узнал – донник. У бабули была аллергия на донник, называемая сенной лихорадкой, но бывшая обыкновенным зверским насморком. А вон ромашки. И незабудки. И маленькие осиново-березовые лесочки, почему-то называемые околками. Дан стоял на холме, а перед ним расстилалось все вышеупомянутое. Позади была стена. Он задрал голову. Метров несколько. Посмотрел вправо-влево. Стена. Влево – еще река, но далековато. Вправо – лес, но еще дальше. А где банк?