— Карл V поднял кисть, оброненную Тицианом. Это говорит не столько о заслугах и величии Тициана, сколько о величии Карла. Вот так. — Шеф ухмыльнулся, подмигнул мне и пошел к себе в кабинет. И все довольны. А что ж? Конечно, величие. Недаром Карл был одним из немногих абсолютных властителей, добровольно оставивших власть.

Ох, уж эта образованность! И я себе польстил. И шеф себе польстил. И о шефе подхалимски подумал, И... опять все довольны. А главное — все само, автоматически.

Больная быстро вышла из наркоза. Состояние ее хорошее. Относительно хорошее. Как пишут в историях болезни: «Состояние соответствует тяжести перенесенной операции». Днем уже все было совершенно спокойно. Вообще-то, по-честному если, операцию должен бы делать кто-нибудь из того отделения, где она сейчас лежит. Ведь врачи сразу же вслед за мной пришли. Вполне успели бы. Просто очень уж давно я не делал операций. Просто я «украл» у них операцию.

Человек идет и улыбается. Просто идет и улыбается. Чему улыбаешься, человек?! А просто день кончается. А день был хороший. И все ему нравится. А плевать ему, человеку, что одним днем в его жизни стало меньше. Хороший был день у человека. А сейчас хорошая луна над человеком. И даже темнота кажется хорошей.

1965 г.

ОПЕРАЦИЯ

Мы идем с Владленом вдоль забора. Прутья больничной решетки мелькают перед глазами. И за мельканием, как кинокадры, я вижу, вспоминаю вчерашнюю операцию.

Вот мы моемся. Все трое. Оперирует Владлен, мы ассистируем. Хорошо, когда мы оперируем вместе. Мы понимаем друг друга.

Больную привозят в операционную. Укладывают на столе, Я ее видел, когда она поступала.

— Давно болеете?

— Года три.

— Что — суставы болели?

— Нет. Я почувствовала неожиданно. Ехала в райцентр на велосипеде. Я из Брянской области. И вдруг как задохнулась. С тех пор одышка...

— Это, наверное, совпадение. По-видимому, и раньше болели.

— Кто ж его знает...

— А на какой этаж можете подняться без одышки?

(Идиот! Что я спрашиваю?)

— Я не знаю. На горку подняться не могу — задыхаюсь. У нас этажей нет.

Сердце должно стучать: туп-туп, туп-туп... А оно — туп-тшш, туп-тшш. Шум.

Мы ее сегодня не собирались оперировать. Она еще готовилась. Но ночью был отек легких. Дальше тянуть нельзя. И сегодня решили оперировать. Экстренные показания.

Моемся и потихонечку переругиваемся. Андрей мне говорит, чтоб студенты, когда идут в операционную, снимали пиджаки, надевали халаты прямо на рубашки и засучивали рукава. Относительно пиджаков — согласен. Шерсть, пыль под халатом. Статическое электричество — и взрыв эфира. Но зачем обязательно рукава засучивать? Засученные рукава — символ работы. А они стоят, смотрят.

— Так надо! Студенты должны привыкнуть к порядку. Они должны ходить, как мы. Должен быть определенных порядок.

— Но мы-то засучиваем рукава лишь для дела! А так ходим с опущенными. Они же это видят. А когда мы требуем, начинают посмеиваться.

— Кончай свои идиотские рассуждения. Если все так обсуждать, порядка не будет никогда. Порядок должен быть. Студенты должны выработать рефлексы, привычки. Без этого врач не получится. Тем более хирург. А твое либеральничанье приводит лишь к анархии. Когда-то ведь надо говорить категорически.

Вмешался Владлен:

— Кончайте. Тяжелая операция. Не трепите нервы раньше времени.

Может быть, Андрей и прав. Порядок нам — как воздух. Андрей умеет, когда надо, скомандовать. В частностях он, бывает, ошибается, но в целом почти всегда прав. Он моложе меня, но уже доцент. Он мог бы руководить клиникой, я — нет. Но эмоционально мне неприятно, когда человек может говорить: «Надо, и все». Я уверен, что студентам необходимо как можно больше объяснять. В основе порядка должен быть разум, а не приказ.

Больная спит. Мы втроем уже над ней. Наши три головы сомкнулись над раной. Нависли. Одна машина. Хорошо, когда мы оперируем втроем. Никакой задержки.

Ай-ай-ай! Какое неудачное сердце! Как неудобно повернуто! И доступ в него где-то очень сзади. И маленький очень доступ. То есть ушко предсердия маленькое. Зажим на него не накладывается. Что делать?

— Не приспособлена больная эта для операции. — Это Андрей.

— Что делать? Пойдем обычно, через ушко, или справа? — Это Владлен.

— Давай обычно. — Опять Андрей.

Я молчу. И думаю. Попробуем обычно. Но если хлобыснет кровища? Только держись!

— Ребята, приготовьте артерии. Может кровь здорово сандалить. — Это я анестезиологам. — В артерию, кажется, наверняка придется переливать.

Работа дальше идет молча.

Запутались какие-то нитки.

— Где ты руку держишь! Мешаешь! Черт подери! — Это Андрей мне.

— Брось свой фасон. — Это Владлен мне по поводу запутавшихся ниток. Почему фасон — не понял. Да и не до этого.

— Здесь нельзя вязать! Видишь, перикард зажимом прихвачен. — Это я Андрею.

— Отстань! Давай зажим. Вязать же надо!

— Смотри.

— А что? Ну, давай переложим.

Все шесть рук работают слаженно, синхронно. Хорошо оперировать втроем. Языки что-то треплют. Но руки их не слушают. Работают, как надо.

— Что ты шьешь по-идиотски! — Это я Владлену.

— Зажим не там, балда! — Это Владлен мне.