Читаем Перегрузка полностью

— Просто об этом я думал долгое время. Не беспокойся о своих детях, Ним. Учи их истинным человеческим правилам — я уверен, ты живешь в соответствии с этими правилами. А в остальном они сами найдут свою дорогу.

Следующий вопрос напрашивался сам. Поколебавшись, Ним спросил:

— Поможет ли сыну еврейский день совершеннолетия найти свой путь?

— Но он же не повредит ему? Если ты отправишь сына в школу «Хебрю», это не означает, что он попадет там под дурное влияние. Кроме того, день совершеннолетия всегда сопровождается хорошим, черт возьми, званым вечером. Ты встречаешь старых друзей, ешь и пьешь больше, чем следует, но всем нравится это.

Ним усмехнулся:

— Вы лучше, чем кто-либо, ответили на волнующий меня вопрос.

Доктор Левин церемонно поклонился.

— Я скажу больше. Твоему мальчику дана возможность выбора — это его право, его обязанность. Обучение в еврейской школе поможет ему в выборе. Это словно открывающаяся дверь; пусть он решит — войти туда или нет. Потом он пойдет либо дорогой Арона, либо твоей или моей, или, может быть, выберет что-то среднее. Что бы он ни выбрал, это не должно нас беспокоить.

— Я очень благодарен вам, — сказал Ним. — Вы помогли мне в моих раздумьях.

— Рад был помочь. Это не составило мне труда.

Пока они разговаривали, количество гостей увеличилось и звуки голосов слились в единый гул. Собеседник Нима огляделся вокруг, кивая и улыбаясь; очевидно, он был знаком почти со всеми приехавшими. Его взгляд остановился на Руфи Голдман, беседующей с какой-то дамой. Ним узнал в ней пианистку, часто выступавшую с концертами в помощь Израилю.

— Твоя супруга хороша сегодня, — заключил доктор Левин.

— Да, — согласился Ним. — Когда мы вошли сюда, я сказал ей об этом.

Доктор кивнул.

— Она прекрасно скрывает свои проблемы и тревоги. — Он сделал паузу, затем добавил:

— Мою тревогу — тоже.

— Вы говорите о Руфи? — Ним был озадачен.

— Конечно, — вздохнул Левин. — Иногда я жалею, что вынужден год за годом лечить одних и тех же, вот как твою жену. Я помню ее еще маленькой девочкой. Ним, я надеюсь, ты понимаешь, что все возможное делается. Абсолютно все.

— Доктор, — сказал Ним; чувство тревоги внезапно вспыхнуло в нем с такой силой, что у него засосало под ложечкой. — Доктор, я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

— Как это? — теперь уже был удивлен доктор; выражение смятения пробежало по его лицу. — Что, Руфь не говорила тебе?

— Говорила — что?

— Дружище, — доктор Левин положил руку на плечо Нима, — я допустил оплошность. Пациент, любой пациент имеет право на свою тайну и на защиту от словоохотливого доктора. Но ты же муж Руфи. Я предположил…

Ним перебил его:

— Ради Господа, о чем мы говорим? Что это за тайна?

— Я сожалею. Я не могу сказать тебе. — Доктор Левин покачал головой. — Тебе следует спросить у Руфи. Когда ты сделаешь это, скажи ей, что я сожалею о моей неосторожности. Также передай ей: я думаю, тебе следует знать обо всем.

Все еще испытывая смущение и не дожидаясь новых вопросов, доктор удалился.

Следующие два часа для Нима стали пыткой. Он соблюдал все правила приличия, знакомился с гостями, участвовал в разговорах и отвечал на вопросы тех, кто знал о его положении в «ГСП энд Л». Но все его мысли были заняты Руфью. «Черт возьми, что же Левин имел в виду, сказав: «Она прекрасно скрывает свои проблемы и тревоги»? И что означали его слова о том, что делается все возможное, абсолютно все?»

Дважды он пробирался через толпу гостей к Руфи, но отходил, понимая, что здесь откровенного разговора не получится.

— Я хочу поговорить с тобой, — удалось ему сказать, но на этом все и закончилось. Что ж, нужно подождать возвращения домой.

Но вот вечер стал подходить к концу, количество гостей заметно уменьшилось. Серебряный поднос был заполнен деньгами, пожертвованиями для посадки в Израиле новых деревьев. Арон и Рэчел Нойбергер стояли у входной двери, желая спокойной ночи уезжающим.

— Пойдем, — сказал Ним Руфи. Она забрала свою накидку из спальни, и они присоединились к уходящим.

Они уходили почти последними, и поэтому все четверо на мгновение остались одни и ощутили близость, которая не была возможной раньше.

Во время прощальных поцелуев мать Руфи попросила:

— Может быть, останетесь еще ненадолго?

Руфь покачала головой:

— Уже поздно, мама, мы устали. — И добавила:

— Ним очень много работает.

— Если он так много работает, то и корми его лучше! — выстрелила в ответ Рэчел. Ним улыбнулся:

— Всего, что я съел сегодня вечером, хватит мне на неделю. — Он подал руку тестю. — Прежде чем мы уедем, я хотел бы сообщить вам кое-что приятное. Я решил записать Бенджи в школу «Хебрю», таким образом, он сможет отметить свой день совершеннолетия.

На секунду наступило молчание. Затем Арон Нойбергер поднял руку к голове, провел по «волосам», как в молитве.

— Хвала Хозяину Вселенной! Нам всем нужно быть в здравии и дожить до этого знаменательного дня! — За толстыми линзами очков его глаза были полны слез.

— Мы поговорим подробнее… — начал Ним, но не смог закончить, потому что отец Руфи крепко сжал его в своих объятиях.