Вера Устинова

Перед праздником

^{Рассказ}

— Ну, пойдем, прошу тебя, — тихо сказала Надя.

Она беспокойно оглянулась на Нину, игравшую в углу с куклой. Но девочка не слышала.

Татьяна отложила в сторону штанишки сына, на которые накладывала заплатки, и устало сказала:

— Оставь ты меня в покое. До балов ли мне, подумай сама! Еще надо белье выгладить: на прошлой неделе постирала, а выгладить времени нет и...

Но Надя не дала ей закончить:

— Выгладить можно завтра. Весь день свободен. Да и вообще если бы отдала в прачечную или наняла, тоже ничего бы не случилось.

— Да знаешь, двое детей, деньги надо беречь.

— Но, но! — резко перебила Надя. — Не жалуйся, а то за фальшивой слезой бог сиротскую не чует. Бывает хуже. Ты же молодая, а уже отказалась от всего. Кому это нужно? Идем. Второй такой случай не представится. Если бы брата срочно не вызвали в часть, разве он уступил бы мне билеты.

— Ну, на кого я оставлю ребят и что я надену? Нет, нет, не зови меня. — Татьяна чувствовала: еще минута, и она согласится — и искала убедительную причину.

— Ребят оставим на тетю Нюру, я сейчас ее попрошу.

— И не думай, — сказала Татьяна, но Надя уже выскользнула из комнаты.

Через минуту она вернулась с соседкой Татьяны, вдовой паровозного машиниста, тетей Нюрой, как ее просто называли.

— Вот видишь, — говорила Надя, — тетя Нюра согласна посмотреть за ребятами.

— Да иди ты! — сказала тетя Нюра Татьяне. — Что же теперь — пропадай вся жизнь? Молодая женщина!..

Нина осторожно положила куклу, подошла и удивленно посмотрела на тетю Нюру, а та уже по-деловому говорила:

— Парня чем накормить, придет из школы? Уроки сегодня может не готовить?..

Надя озабоченно осматривала платья Татьяны и ворчала:

— Надеть ей нечего! Такие хорошие платья, только надо переделать, теперь шьют иначе.

Наконец она остановилась на черном, очень скромном и сказала:

— В этом пойдешь, только надо его оживить чем-то. Слушай! А если сюда цветок? У меня есть ландыш, очень изящно сделанный. Ну-ка, я сбегаю к себе.

Многоэтажное здание Дома офицеров было ярко освещено. У подъезда толпились безбилетники, с завистью смотревшие на тех, кто несколько торжественно входил в большую дубовую дверь. В прохладном громадном вестибюле четыре аккордеониста встречали гостей знакомым вальсом. По широкой, покрытой ковром лестнице поднимались пары. Сияли пуговицы парадных мундиров, ордена, до блеска начищенные пряжки ремней.

Татьяна и Надя вошли в зал и стали недалеко от дверей, с восхищением и трепетом осматриваясь по сторонам. В зал вошла группа морских летчиков. Рослые, крепкие, веселые.

Майор, с коротко подстриженными волосами и большим шрамом под глазом, который не портил лицо, а придавал ему мальчишескую задорность, подошел к Татьяне и пригласил танцевать. Он сиял здоровьем, добродушием и любопытством к жизни, как будто каждую минуту она должна открыть ему что-то новое, необычайно интересное. Вальсируя, майор пел:

Дальше он слов не знал и все время повторял одно и то же. А Татьяна путала такт, смущалась и чувствовала себя виноватой. Ей казалось, что, приглашая, майор не заметил ее скромного платья, босоножек... У нее кружилась голова от яркого света, музыки, волнения и воспоминаний. Оркестр кончил играть. Майор спросил:

— Вы здесь одна?

— Почему одна? — поспешно ответила Татьяна. — С подругой.

— Я не о том... — протянул он. — Пойдемте посмотрим, что в других залах. Кстати, вашей подруги тоже нет.

Они посмотрели туда, где оставили Надю. Татьяна растерянно молчала, а майор вел ее к выходу и вдруг остановился под ярким светом люстры.

— Нам, наверно, лучше познакомиться. — И, не дождавшись, пока Татьяна подаст ему руку, он первый протянул свою и сказал: — Я Павел, а фамилия — Фролов. Точнее, майор Павел Фролов. А вы?

— Татьяна Казакова, — смутившись, сказала она, чувствуя, что на них с любопытством смотрят.

— Ну, блестяще! Я так и знал, что вы Татьяна. Это — мое любимое имя.

Пройдя по залам, Фролов и Татьяна снова вернулись к танцам. Татьяну не покидало ощущение, что она давным-давно знакома с этим человеком. В нем была какая-то притягивающая сила, крепкая, настоящая и ласковая. Хорошо было чувствовать сильные, поддерживающие руки, скользить в танце, чуть прикасаясь к полу. Давно она не испытывала ощущения такой легкости, как сейчас.

Отдыхая, они стояли у окна. Фролов, задумавшись, молчал, а Татьяна с грустью смотрела на веселых, нарядных женщин. В зале все было белое: потолок, стены, колонны. Начищенный паркет отражал свет хрустальных люстр. От обилия света молодые, разгоряченные лица казались еще моложе, оживленней. Танцевали пехотинцы, моряки, летчики... Мелькали лица девушек, старавшихся сохранить серьезное, безразличное выражение. От этого они казались чуть надменными, а в глазах их светилось счастье. Скрипки в оркестре пели о любви, о хороших человеческих чувствах, без которых немыслима жизнь. Было радостно и хорошо.