Жосс спал долго и глубоко и проснулся от яркого сновидения: он яростно размахивал над головой вилами, пытаясь отогнать странных черных крылатых тварей, норовивших опуститься на высокую крышу храма.

«Ничего удивительного, что во сне была церковь», — подумал Жосс, поднимаясь. Ведь, засыпая, он вспоминал о своем друге — аббатисе Элевайз из Хокенли, которую не видел почти два года.

Жосс решил, что теперь, когда он стал хозяином Нового Уинноулендза, настало время нанести ей визит.

Элла подала ему плотный завтрак и, когда он закончил, с некоторым смущением принесла для проверки его любимую тунику. Еще вчера ее кайма была порвана — он неудачно зацепил ее шпорой. Элла не только аккуратно пришила кайму, но и счистила грязь и вывела жирное пятно от соуса.

Отдохнувший после приятной ночи, сытый, нарядный, Жосс солнечным утром выехал в Хокенли. Он пребывал в таком чудесном расположении духа, что вскоре запел.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Только через несколько дней после того как Хамм Робинсон был убит, а шериф Гарри Пелем отмахнулся от этого происшествия, аббатиса Элевайз смогла выкроить несколько минут, чтобы подумать об одном важном деле.

Должность настоятельницы требовала от нее массу времени. В общину входили почти сто сестер; кроме того, пятнадцать монахов и братья-миряне заботились о святом источнике внизу в долине и о пилигримах, которые постоянно приходили к нему. Ежедневные обязанности Элевайз сверх тех часов, что были отведены богослужениям суточного круга, оставляли очень мало времени — если вообще оставляли — на что-либо еще. И когда, как сейчас, возникала новая забота, было совсем нелегким делом найти минутку, чтобы подумать о ней должным образом.

Когда случалось что-то серьезное, требующее ее внимания, Элевайз обычно отправлялась в церковь аббатства. Там, во вселяющей благоговейный трепет тишине, она в одиночестве молилась и размышляла и обычно покидала храм уже успокоенной, обретя в душе то или иное решение. Но даже такая малость, как возможность побыть в церкви наедине со своими мыслями, выпадала далеко не всегда.

Сегодня ей сопутствовала удача — вернувшись в храм после дневной службы, она обнаружила, что там никого нет.

Элевайз подошла к алтарю, затем, укрывшись в тени одной из величественных колонн, опустилась на колени. Некоторое время она беззвучно молилась и вскоре поняла, что достаточно спокойна, для того чтобы привести в порядок свои тревожные мысли.

В данный момент ее переживания не имели ничего общего с беднягой Хаммом Робинсоном и поимкой его убийцы. Аббатису занимало другое дело, возможно, менее драматичное, но, несомненно, более близкое сердцу.

— Господи, — тихо, но внятно произнесла Элевайз, — что мне делать с Калистой?

* * *

Калиста, ныне послушница в аббатстве, первые четырнадцать лет своей жизни отзывалась на другое имя. Младенцем всего нескольких дней от роду ее нашли на пороге маленького, но принадлежавшего большой семье дома в деревушке Хокенли. Ребенок был завернут в кусок тонкой шерсти, окрашенной в пурпурно-черный цвет соком терновых ягод; на шее на тонком кожаном шнурке висел искусно вырезанный деревянный оберег. Три стороны длинного и узкого ясеневого бруска испещряли замысловатые знаки. Что это было — просто красивый узор или некая надпись на незнакомом языке, имевшая определенный смысл, никто в общине Хокенли не знал.

Тот, кто принес младенца на порог именно этого дома, знал, что делает. Хотя жившее в нем семейство Херстов было таким же бедным и невежественным, как их соседи, но у них были любящие сердца. Мэтт и его сыновья держали свиней, его жена Элисон и дочери возились в курятнике. К тому же Херсты возделывали полосы земли, причем с большим усердием, чем многие из соседей. Конечно, нельзя было сказать, что их стол ломился от еды, но все же члены этой семьи редко ходили голодными.

Херсты были людьми богобоязненными. Когда той летней ночью у их двери появился таинственный ребенок, они приняли это как долг, возложенный на них Всемогущим Господом. Они не только взяли девочку в свой дом, но и стали заботиться о ней так, словно та была их родной дочерью. При крещении младенцу дали имя Пег.

Если бы Мэтту и Элисон когда-нибудь пришла в голову идея скрыть от Пег ее странное происхождение, им сразу пришлось бы отказаться от нее, потому что Пег, казалось, сама все знала. По крайней мере она понимала, что не была их родным ребенком, хотя, по правде сказать, едва ли эта догадка требовала каких-нибудь особенных умственных усилий. Ведь Херсты, как женщины, так и мужчины, были невысокими и коренастыми, с рыжеватыми или светло-русыми волосами, розовощекими, веснушчатыми, с совсем светлыми глазами и белесыми ресницами. Пег же отличалась изяществом и гибкостью, гладкой белоснежной кожей, темными волосами и глазами цвета вечернего неба в середине лета.

Короче говоря, Пег была необыкновенной красавицей.