В шатер вошел человек в одежде слуги. Человек был похож на собаку. Маленькие глаза, большие темные ноздри. Ходил почти на четвереньках.

«Господин, к вам пришел Ангел».

«Зови».

Слуга пошевелил ушами и выбежал.

Вошел Ангел в женском платье. Сел на край лежанки.

Яков приподнялся на локтях и попытался поцеловать гостя.

Ангел созерцал движения Якова с обычной, принятой у его сословия, улыбкой.

Яков заметил, что глаза Ангела постоянно меняют цвет. То голубые, то теперь — карие. Интересно быть ангелом!

«Постарел ты, Яков, — сказал Ангел слегка гнусавым, как пастуший рожок, голосом. — Как-то вы, люди, стареете быстро. Только подружишься с человеком, а его уже заворачивают и уносят».

Яков присел под одеялом: «Не ангелы мы, мы стареем. Это вы все как огурчики».

Глаза гостя стали серыми. «Мы тоже меняемся. С нашей первой встречи я стал старше на одну десятитысячную вечности».

Яков закрыл глаза и стал представлять себе десятитысячную вечности.

«Люблю я тебя, Яков, — сказал Ангел, — за твою простоту. Что принимаешь меня просто как я есть и чудес не требуешь».

«А кто их требует?»

«Пока никто, — сказал Ангел, — а потом начнут: и сияние, и музыку, и чтобы по воздуху летали».

«Зачем по воздуху?»

Яков знал, что ангелы не любят вопросов. Но вопросы так и кололи ему язык.

«Сам не знаю, — сказал Ангел, — зачем по воздуху. Мы же не птицы. Птицы глупые, вот и летаю».

«А вы — ангелы».

«Да, — согласился гость, — ангелы».

Вошел слуга с подносом. На подносе был наспех разогретый вчерашний ужин.

Ангел взял кончиками пальцев хлеб с мясом и поднес к правому глазу. Подержал возле глаза, бросил на пол. Потом поднял чашу с вином, поднес к левому глазу. Подержал немного — выплеснул.

«Вкусно живешь, Иаков, — сказал Ангел, смахнув набежавшую слезу. — И умирать тебе, наверное, не хочется».

«Холодно мне», — тихо сказал Яков.

«Да уж. Старость — холодное время жизни. Хочешь наше народное средство? Пусть тебе девицу приведут и рядом положат».

«Стар я с девицами под одеялом играть».

«А я не про играть. Ты-то, думаю, уже и помочиться без молитвы не можешь, а? Пусть просто по соседству с тобой лежит, девица».

«Стыдно мне».

Ангел встал с лежанки, отряхнул с платья перья и крошки. «Ну, пошел я. Весело с тобой беседовать. Но, сам понимаешь, не могу вечность на разговоры тратить. Я ведь что приходил? Сказать тебе одно слово… Умрешь ты скоро, Яков. Вот такие новости».

Яков пошевелил сухими, как шкура ящерицы, губами и посмотрел на гостя.

«Ну, — усмехнулся Ангел, — что смотришь? Испортил тебе настроение, да? Извини. У меня вон тоже от твоего угощения изжога, и не жалуюсь».

Яков смотрел, как гость надевает сандалии и исходит из шатра.

«Ты здесь?» — прошептал Яков.

«Ты здесь?!» — крикнул он со всей силы, так что упала чаща с вином и густая влага разбежалась по подносу, залив хлеб.

Из-за завесы показались широкие ноздри слуги.

«Вот что, — сказал Яков, глядя перед собой. — Нагонишь того, кто сейчас от меня вышел, и пустишь в него три стрелы — две в глаза, одну в губы. Понял? Потом найдешь для меня… Нет, об этом тебе позже скажу. Теперь догоняй того и возвращайся, ждать буду».

Ноздри кивнули и исчезли за пологом.

Яков наклонился к подносу и погрузил лицо в разлитое вино. В глазах защипало. Размокший хлеб прилип к подбородку.

…Услышав шаги, он поднял лицо. Капли зависали на волосатых щеках.

Слуга держал перед собой поднос с тремя окровавленными стрелами. На конце одной стрелы висело, качаясь, глазное яблоко.

«Господин, я убил его, — сказал слуга. — Но он улетел».

«Улетел?» — спросил Яков, вытирая вино.

«Улетел. Вылетел из мертвого тела на крыльях и поминай, как звали».

«Странно. Птицы летают, они глупые… Но думаю, теперь он понял, как меня огорчил».

«Да, — кивнул слуга, — теперь точно к нам не сунется».

Яков посмотрел на слугу и швырнул в него подносом с мясом и вином.

Ему хотелось побыть одному.

Часть II. Слепой адвокат

Мое пребывание в раю с пустыми бутылками подходило к концу: возвращался брат. Я сонно собирал вещи, путая свои с чужими.

Я — яблоко, раздавленное бульдозером скуки.

Яблоко село на кровать и стало думать о Гуле.

Алиш не может жениться, потому что боится родителей. Я не могу жениться, потому что боюсь детей. Родители не при чем, они даже не заметят. Вылезут из спальни, послушают Мендельсона и обратно залезут.

В детстве они гнали нас с братом спать в восемь часов: режим! Голос отца: «Сейчас ремень сниму»; хотя был уже в трусах. Откуда ремень, если трусы? У него вообще не было ремня. Но мы с братом летели под одеяло, как торпеды. Через две минуты заходила мама, проверяла рукой. Брат спал. Я притворялся. «Ну что?» — слышал я сквозь влажное, надышенное одеяло. «Как мертвые», — говорила мама и шла к отцу. А брат спал.

Сейчас у брата семья. Я сам слышал, как он обещает детям снять ремень. Ремень у него есть. Позорный ремень из кожзама. Но дети все равно боятся и исчезают.

Я учу узбекский язык.

Сижу на фоне убиенных растений, листаю школьный учебник. Натыкаюсь на Ленина. У него умные раскосые глаза.

Думаю о Гуле.