Читаем Печенье на солоде полностью

И даже с мамой.

Выходит, мы с Людовикой тоже в каком-то смысле уже подруги. Я снова попыталась улыбнуться ей.

– Моя мама сказала, что вы не верите в Бога.

Ноэми, в отличие от меня, с Богом была знакома очень хорошо. Она шарахнулась от меня так, будто я толкнула её. Я же, напротив, стояла словно каменная скульптура.

– Моя мама сказала, что я не должна разговаривать с тобой.

Сделав пируэт на кончиках пальцев, она удалилась вольной походкой, светлые волнистые волосы колыхались на спине.

Своё «спасибо» я вполне могла бы оставить при себе.

Ноэми подняла яблоко, покатившееся следом за Людовикой, и сунула мне в руку.

– Это правда, что ты не веришь в Бога? – спросила она, опустив глаза.

Впервые за весь день мне тоже наконец удалось задать вопрос. Подумать только, ведь если послушать Марию, так я слишком часто делала это.

– А кто такой Бог?

Ноэми подняла на меня глаза и слегка вздрогнула:

– Как это – кто такой Бог?

– Ну да. Кто такой Бог?

– Но не спрашивают, кто такой Бог!

– Почему?

– Потому что Бог – это… Бог!

– А…

Мы помолчали.

– Так кто же он всё-таки? – снова попыталась выяснить я.

Ноэми немного подумала.

– Не знаю. Но верю в него. А ты?

Я тоже немного подумала.

– Не знаю.

– Подумай как следует.

Я подумала.

– Не знаю.

Ноэми смирилась:

– Ладно. Но завтра скажешь. Иначе я тоже, наверное, не смогу с тобой разговаривать.

Час от часу не легче.

Удастся ли мне за один день познакомиться с этим Богом? Насколько я поняла, он жил где-то очень далеко. Я не знала где, но уж точно ещё дальше дедушки и бабушки.

– Почему ты осталась со мной, а не ушла с остальными? – спросила я Ноэми, немного подумав.

– Потому что боюсь их.

Мне, конечно, куда приятнее было бы услышать другое: осталась, потому что я славная, милая, весёлая или хотя бы «не так боюсь, как их», даже просто «не знаю почему».

Конечно, меня огорчил такой подход: она всего лишь не боялась меня. А это означало, что Ноэми – трусиха. И я тоже. Кого ещё мог не бояться трусливый человек, как не другого такого же труса?

Но мне некогда было придираться к мелочам, я решила примириться с таким ответом и поблагодарила её.

– Я тоже не боюсь тебя, Ноэми.

Прозвенел первый звонок. Перемена окончилась. Сестра Бенедетта чётко и ясно объяснила нам, что после первого звонка у нас есть ещё пять минут, чтобы вернуться в класс. После второго звонка мы все должны стоять за нашими партами.

Хотя я и не знала точно, сколько это – пять минут, но понимала, что очень мало. И уж точно недостаточно, чтобы выучить молитву Отче наш.

Будучи трусихой, я поступила, как в детстве, когда оказывалась в безвыходном положении: не в силах заплакать, я до предела задержала дыхание и упала без сознания.

* * *

Мой первый день в школе оказался очень недолгим. В Колледже Верующих занятия начинались в половине девятого и заканчивались в половине пятого. А я уже в одиннадцать вернулась домой. Если не считать тридцати минут на дорогу, то я пробыла в школе всего два часа. Рекорд, которым можно гордиться.

Я просидела дома целую неделю. После того, как обняла у калитки маму, температура у меня подскочила до сорока.

Пришёл врач, который не обнаружил ни простуды, ни кашля, ни особых симптомов, вообще ни единого признака какого-либо заболевания, но тем не менее я болела.

Повышенная температура, которая держалась ещё несколько дней, служила единственным способом, каким моё тело могло защитить того абстрактного жильца, что появился в нём с недавних пор и в данный момент оказался в довольно трудном положении.

Уже на следующее утро, по правде говоря, я чувствовала себя лучше. Спускаясь по лестнице в кухню, чтобы позавтракать, я услышала, как разговаривают у камина мама и Мария.

К сожалению, папу в это время, видимо, особенно переполняло творческое вдохновение, потому что грохот от его молотка стоял во всём доме. Я плохо слышала разговор, но смысл его всё-таки поняла.

Когда Мария везла меня из школы домой, она сказала, что не ожидала от меня подобного поведения. Стыдно устраивать такую сцену, словно я – грудной младенец.

– Ты же обещала, что больше не будешь вести себя так, выходит, твоё слово ничего не стоит… Пустые обещания! – заключила она, и мне стало ещё хуже. Я ведь никому не собиралась сделать ничего дурного, я только хотела, чтобы не делали плохого мне.

Конечно, я знала, что мама всегда в ужас приходит, когда я падаю в обморок. Поэтому я давно перестала прибегать к нему, хоть он и служил самым действенным средством добиться своего. И в тот день применила, не по думав.

В ту минуту, в панике, мне и в голову не пришло, что где-то очень далеко от школы, занятая своими делами, может быть даже слушая в гостиной запись Мадам Баттерфляй, мама может разволноваться.

– Я не подумала об этом, Мария, – уточнила я, когда она остановила машину в аллее у гаража.

– Плохо, – ответила она. – Всегда нужно думать, прежде чем делаешь что-то.

До приезда домой она больше не разговаривала со мной, поэтому у меня не нашлось возможности переубедить её.