Она вернулась в комнату, включила свет и оделась. Чулки, уличные туфли — в саду всегда по ночам сыро. Теплые бриджи поверх тонких ночных штанишек, пушистая кофта, юбка, застегнутый доверху кардиган и длинное черное пальто. Она повязала голову шифоновым платком, а шею обмотала пушистым шерстяным шарфом. Потом, не включая свет, вошла в ванную и, отодвинув занавеску, выглянула в окно. Если в павильоне горит свет, отсюда его будет видно. Глаза обшарили сад, но света нигде не было. Она вслушивалась изо всех сил, но не услышала ни звука. Сад ; был тих и темен под покровом беззвездного неба. Она спустилась по лестнице, прошла по дому, нигде не включая света. Задняя дверь оказалась вообще приоткрытой. Миссис Грэхем снова охватила злость, она почувствовала себя совсем несчастной. Как это грешно со стороны Теи — грешно, грешно, грешно!

Глаза привыкли к темноте, и выйдя из дома, она уже все более или менее различала. Она прошла между кустами остролиста, прикрывавшими мусорные бачки, и так же, как Алтея, пошла по дорожке, а потом по крутому склону к беседке. Только уже стоя на ступеньках, она расслышала журчанье голосов. Именно журчанье, слов было не разобрать. Скорее всего… эти слова говорились на ухо или с губ на губы! От ярости у нее перехватило дыхание. Пришлось перевести дух, задержавшись на ступеньках.

Дверь была не заперта. Шаркающие шаги и тяжелое дыхание ворвались в мир грез, где сейчас пребывали Алтея и Николас, — они отшатнулись друг от друга.

— Мама!

— Миссис Грэхем!

Винифред Грэхем дала выход накопившейся злости, она даже перестала задыхаться, ее голос звенел и дрожал:

— Как вы посмели, Николас Карей, как вы посмели!

— Мама, пожалуйста… ты доведешь себя до приступа!

— Тебе-то что! Тебе нет дела до того, что ты убиваешь свою мать! Ты думаешь только о себе!

— Извините, миссис Грэхем, — Николас говорил спокойно и любезно, — но вы бы не впустили меня в дом, а мне нужно было поговорить с Алтеей. Сейчас я уйду, но завтра утром вернусь, чтобы с вами поговорить.

Миссис Грэхем с рыданиями вцепилась в Алтею.

— Нет, нет, не приходите, я не хочу вас видеть! Тея, прогони его! Я этого не вынесу, он меня убьет! Прогони его!

Алтее пришлось поддержать ее за плечи.

— Он уже уходит. Ники, так будет лучше… Сейчас нет смысла с ней говорить, только помоги мне довести ее до дома.

Но едва Николас сделал шаг, миссис Грэхем закричала:

— Нет! Нет! Не смейте ко мне прикасаться! Не смейте!

Алтея еле дыша сказала:

— Тебе лучше уйти. Я справлюсь. Мама, ты доведешь себя до серьезной болезни. Раз не хочешь, чтобы Николас помогал, обопрись на меня, пойдем домой. Ты же не хочешь оставаться здесь? Пойдем, я уложу тебя в постель.

Николас стоял на месте. Не хочет, чтобы он помогал, — не надо. Разговаривать с ней бессмысленно. Так было раньше, так будет и впредь… Единственным аргументом может стать только свершившийся факт. Как только Алтея станет его женой, ей придется сдаться. А они поженятся завтра же. Холодная ярость поднялась в его душе, когда он представил, что все может сорваться… опять! Миссис Грэхем постарается хорошенько себя накрутить, поскольку ее болезнь — это единственный способ разлучить их. Ну что ж, если она так неистово сражается, то он ответит тем же. Он больше не намерен терпеть ее фокусы ни секунды. Не намерен и не будет, даже если, как он сказал тогда в комнате Софи, ему придется вырвать Алтею силой! И все смести на своем пути! В этот момент он готов был на любой шаг. Он мог подхватить ее на руки и унести на край земли. Она принадлежит ему, а он — ей, и ничто больше не сможет их разлучить!

Глава 15

Алтея отвела мать домой и уложила в постель. Нескончаемый поток упреков, суровых приговоров и мрачных предсказаний разбивался о ее молчание. Оно не было упрямым или оскорбительным, оно было абсолютно непроницаемым.

Алтея подала матери нюхательную соль, налила вторую бутылку горячей воды, но при этом ничего не говорила, только иногда спрашивала: «Теперь тепло?», «Удобно?», «Принести что-нибудь еще?» И наконец: «Спокойной ночи, мама».

Она словно отгородилась от нее звуконепроницаемым стеклом. По одну сторону была она и Ники, по другую — мать с ее мелочной тиранией, упреками и ненасытным желанием самоутвердиться. Она видела эти скорбные жесты, попытки сохранить власть, стремление побольнее ранить ее, дочь-предательницу, но все это было как бы на расстоянии: ни бурные причитания, ни ярость не достигали ее сердца. Она отгородилась барьером. Она была теперь недосягаема. Ничто не могло заставить ее изменить свое решение: завтра они поженятся, и она привезет сюда Эмилию Чейпел. Преград больше нет, двери ее тюрьмы распахнуты.

Она легла в кровать и заснула, как только коснулась головой подушки.