Читаем Павел I полностью

– Ну-де бояра таковские, пускай едут, а государыне-те зачем за море ехать? Я небось не помню ее грубость. Пусть бы она пошла в монастырь. А Павел Петрович каков?

– Хорош и велик, – отвечал казак, – да он-де уже и обручон.

– На ком?

– На какой-та из немецкой земли пренцессе, и зовут ее Наталья Алексеевна.

Другой раз приехал купец с подарками от сына:

– Его высочество Павел Петрович приказал вашему величеству кланятца, – сказал купец Пугачеву, доставая из кисы сапоги, перчатки и шляпу, обшитые золотом, – и прислал к вашему величеству подарки. И от Натальи Алексеевны прислан подарочик к вашему величеству – два камня.

– Што про меня в Питере говорят? – спросил Пугачев.

– Ничево-де не слыхать. Да вить великое-т князь послал меня к вам тайно, и никто этова не знал. Да и порох-де послан к вам от Павла ж Петровича.

Побыв у Пугачева некоторые дни, купец стал проситься в Петербург:

– Время теперь, батюшко, мне от тебя, надежа-государь, ехать возвратно к твоему Павлу Петровичу и объявить ему, <…> чтоб он поспешал с обещанною силою к тебе на помощь скорее. <…> Да што ж, батюшка, одному ему приезжать или и с Натальей Алексеевной?

– Пускай приезжают вместе, и чтоб скорее из Петербурга выежжали, – распорядился Пугачев. Он насыпал купцу пятьдесят рублей и прилюдно отправил его за сыном (Пугачев. С. 185, 197–199, 116, 201).

Против бунта было послано войско.

* * *

Классический риторический вопрос при воспоминаниях о самозванцах шестидесятых-семидесятых годов: что думал о своих названных отцах настоящий сын Петра Третьего? Риторический этот вопрос, во-первых, потому, что Павел вряд ли знал о бытии каких-либо иных самозванцев, кроме сильно прогремевшего Пугачева, – такие дела, если они не успели приобрести всероссийской огласки, рассматривались в Тайной экспедиции и далее ее стен не выплескивались; во-вторых же – потому, что Павел не мог думать о самозванцах иначе как о самозванцах – то есть и Пугачев, и все прежние и будущие Петры Третьи, если и доходили до ушей Павла упоминания об учиненных ими происшествиях, могли только тревожить его любопытство насчет действительных обстоятельств исчезновения его настоящего отца, но очень сомнительно, чтобы эти упоминания могли возбуждать у него веру в возможность появления Петра Третьего среди донских и оренбургских казаков.

Конечно, Павел мог сомневаться в самом факте смерти отца и предполагать, что несчастный император содержится под стражей в каком-нибудь глухом углу империи. Сохранилась легенда о том, как «не только в простом народе, но и в высшем сословии существовало мнение, что будто государь жив и находится в заключении» – говорят даже, что «сам великий князь Павел Петрович долго верил или желал верить сему слуху. По восшествии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу был: – Жив ли мой отец?» (Пушкин. Т. 8. С. 249).

Сомнительно, конечно, что так было на самом деле, ибо этот же самый вопрос Павел мог сделать много раз Никите Ивановичу Панину, и уж тот мог дать ему исчерпывающий ответ. Но легенда и «на самом деле» – качественно разные факты истории. Можно знать, как есть и было на самом деле, и при том искренне верить в легенду. Казаки, близстоящие к Пугачеву, отлично догадывались, что тот на самом деле не Петр Третий. Тут особого рода театр, и правила, подобные театральным. Поэтому нельзя исключать, что действительно в начале 90-х годов, в ту пору, когда стало ясно, что Екатерина будет отрешать своего сына от наследования престола, Павел составил сам для себя легенду о возможности бегства в случае опасности к уральским казакам: «Когда императрица проживала в Царском Селе в течение летнего сезона, Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружал себя стражей и пикетами; патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо неожиданному предприятию. Он даже заранее определял маршрут, по которому он удалился бы с войсками своими в случае необходимости; дороги по этому маршруту по его приказанию заранее были изучены доверенными офицерами. Маршрут этот вел в землю уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачев <…>. Павел очень рассчитывал на добрый прием и преданность этих казаков» (ИВ. 1917. № 5–6. С. 586; версия Беннигсена). Нельзя исключать, что такая мысль могла приходить в его голову. Как мысль, как легенда, как миф – все сказанное очень правдоподобно; но как дело – абсолютно невероятно.