Читаем Паутина грез полностью

Как ни ждала я весной каникул, а к концу лета начала скучать по школе. Особенно хотелось вновь увидеться с Дженнифер. По телефону я рассказывала ей о новой коллекции кукол, о том, что позирую для Таттертона, не упоминая, конечно, что делаю это обнаженной. Встретиться с подругой летом так и не удалось. Даже когда сеансы в студии были закончены, мать находила разные причины, чтобы не выпускать меня из Фартинггейла. Потом она просто начала говорить, что каникулы идут к концу и что со всеми подругами я скоро увижусь в Уинтерхевене. Однако она потащила меня в Нью-Йорк, чтобы приобрести модную одежду — мне для школы, себе для души. Поездка эта, правда, оказалась весьма стремительной, ибо мать сочла, что в Нью-Йорке слишком жарко. В результате город мы не посмотрели, зато пронеслись по двум огромным универмагам, хватая, с моей точки зрения, все подряд.

В августе Тони был очень занят и даже в Фарти появлялся редко. Его последняя коллекция игрушек требовала новых связей на рынке, новой рекламной кампании. Готовую куклу никто еще не видел. Тони отдал ее на роспись знаменитому европейскому мастеру, у которого был многолетний опыт такой работы. Отчим твердил, что никому не позволит взглянуть на его гордость, пока последняя ресничка не будет доведена до совершенства.

Близилась осень, погода стала капризничать, и это вызвало новый всплеск болезней у Троя. Один аллергический приступ был настолько силен, что малыша пришлось поместить в больницу, где врачи пытались подобрать лекарства. Майлс каждый день отвозил меня к нему, а вот мать так и не сподобилась проведать мальчика. У нее всегда находилась масса «неотложных» дел.

Наконец наступил день возвращения в Уинтерхевен. В частных школах занятия всегда начинались раньше, чем в муниципальных.

Это лето выдалось на редкость теплым, а вот в конце августа погода показала свой норов. Пошли дожди, задули ветры, полетели первые желтые листочки. Леса и парки превратились в пеструю багряно-рыже-золотую мозаику, красоту которой не портило никакое ненастье. Температурный столбик стал опускаться все ниже, а небо потеряло пронзительную голубизну. Меня не огорчали такие перемены. Я всегда любила осень, с ее хрустким воздухом по утрам, прохладным, влажным ветром. Свежая, хрустально-золотая осень неизменно наполняла надеждами сердце, придавала сил и уверенности. Дважды звонил отец: один раз по приезде из штата Мэн, второй — после запоздалого свадебного путешествия на Аляску. Каждый раз он обещал перезвонить, чтобы договориться о встрече, но то дела, то какие-то непредвиденные обстоятельства мешали ему. В конце концов было решено, что с ним — и с Милдред, конечно, — я проведу зимние каникулы.

В семье Дженнифер лето тоже не обошлось без событий. Ее мама второй раз вышла замуж. Джен сильно переживала, поэтому ей тоже не терпелось вернуться в Уинтерхевен, где она чувствовала себя увереннее, чем дома.

Она ждала меня на улице. Когда Майлс подкатил к дверям, подруга тут же оказалась у машины. Мы обнялись, расцеловались и побежали в комнату, на ходу что-то рассказывая, смеясь и вздыхая от радости. Все девочки в основном уже прибыли, за исключением Мари, которую ожидали завтра прямым ходом из Парижа.

В первый вечер мы с Дженнифер болтали без умолку, даже охрипли обе. Засыпать мы, похоже, не собирались. Глухой ночью я решилась сказать о своем «опыте позирования». Я поведала ей все, кроме того, что Тони «читал руками моё тело». Подруга помолчала, потом спросила едва слышно:

— Но он такой молодой… У меня, наверное, духу не хватило бы раздеться перед ним. Как ты отважилась?

— Сама не знаю. Если честно, меня мать заставила, — ответила я. — Она ведь тоже художница. А художники к обнаженной натуре вообще иначе относятся. — По правде говоря, я и сама не понимала, зачем мама вынудила меня на этот шаг. — Только обещай, Джен, что никому не скажешь. Не хочу, чтобы в «клубе» перемывали мне косточки. Пусть думают, что куклу Таттертон делал без модели. И так надо мной все будут смеяться.

— Почему?

— Потому что эта кукла сделана как взрослая женщина. Особенно грудь.

— Зачем же он так сделал ее? — Глаза Дженнифер расширились.

— Не знаю. Не понимаю я этих мужчин, ни Тони, ни отца — никого.

Девочка молчала. Я думала, что она вспоминает о своем папе, но меня ждал сюрприз.

— А я встречалась с одним парнем этим летом. Два свидания было, — тихо призналась она.

— И ты, Дженнифер Лонгстоун, ни словом не обмолвилась об этом ни в письмах, ни по телефону?! — воскликнула я, вскакивая. — Что за парень? Сколько лет? Как выглядит? Рассказывай!

— Это все началось недавно, я не успела написать тебе. А главное, не хотелось говорить, пока не убедилась, что всерьез нравлюсь ему. Его зовут Уильям Мэтьюз. Ему шестнадцать лет. Он учится в Аландейле, в соседней мужской школе, так что на эти выходные сможешь познакомиться с ним. Будет танцевальный вечер. Кстати, ты останешься?

— Да. Мать наконец-то разрешила мне проводить уик-энды в Уинтерхевене.