Читаем Патриоты полностью

– Шут с ним, – вздохнула рыбачка, сидевшая на корме.

– Одна станица один грех.

Васса молча подтянула байду ближе и замотала носовые концы.

– Нехай буде, як вышло, – сказала Васса упрямо.

Давыдка встал и скинул кожух, покрывавший его молчаливого спутника.

– А ну, Алеша, поздоровкайся с мамой.

Сонный веснушчатый мальчик поднялся, засовывая руки в карманы.

– Пустить нас, мамо, – сказал он петушиным басом.

Васса молчала.

Повеселевший Давыдка развязал концы.

– Эй, береги руки! – сказал он, пытаясь развернуть байду.

Васса не двигалась.

– Ударю, ей-богу, ударю!

Разозлясь не на шутку, он толкнул Вассу веслом.

– Я тебе ударю, – сказала Васса тлеющим голосом. – Я

тебе, красавец, ударю! А ну, бабы, ратуйте!

Ноздри ее побелели. Злой летучий румянец обжег щеки.

С неожиданной силой она схватила багор и замахнулась на

Давыдку.

– Тю, скаженная! – закричал Давыдка, увертываясь.

Загалдев, бабы вцепились в борта. Давыдка отвернулся и плюнул в светлую воду. Из-за поворота, разметав пенистые усы, выходил катерок.

Давно скрылся в протоке зеленый катер рыбной охраны, утащивший браконьерскую байду, а бабы все еще не брались за весла.

Вода вокруг лодки стала холодной и гладкой. Светлые от росы берега раздвинулись, брызги зелени обозначились на карликовых черных ветлах, обступивших реку. Осетр высоким плавником распорол желтый шелк, растянутый между берегов, и веселое небо апреля распахнулось над

Доном.

И вдруг, точно сговорившись, Васса и Любка заплакали. Васса беззвучно, закрывая лицо жестким рукавом плаща, Любка – захлебываясь и причитая в полный голос.

Проезжий почтарь, остановив лошадь, с тревогой глянул с высокого воза на двух рослых плачущих баб.

– Утонул кто? – закричал он участливо.

Не отвечая, Васса села за весла.

– А що им буде? – спросила Любка сквозь слезы.

– Що буде, то и буде, – сказала Васса жестоко.

Глаза ее высохли и горели. Она гребла сердитыми, короткими рывками, по-матросски сбрасывая воду с весла.

1935

ОПЕРАЦИЯ

С тех пор, как отряд Лисицы ушел в хребты, связь между партизанами и шахтой держал только Сайка.

Не всякий из шахтеров Сучана мог бы, выйдя на рассвете, добраться в сумерках до одинокого охотничьего балагана, крытого ветками и корьем. А Савка приходил к

Лисице всегда засветло. Он как будто специально был сшит для походов по приморской тайге – из темной кожи, волчьих сухожилий и крепких костей. Чубатый, упрямый, легкий на ногу, как гуран59. А знал сопки не хуже, чем шахту, в которой третий год служил коногоном.

59 Гуран – горный козел.

Мать без конца ворчала на Савку, штопая брезентовые штаны, изодранные чертовым деревом. Бродяга! Перекати-поле! Весь в отца! Тот приехал с фронта усталый, желтый, разбитый и сразу, не отдышавшись как следует от горчичного газа, кинулся в драку. Он и теперь бродит по степи возле Урги – бьется с каким-то немецким бароном, не то Ундером, не то Германом, семижильный, упрямый, как черт. И этот пыжик туда же! Прячет под печью (думает, никто не видит) ржавый драгунский палаш – австрийский тесак – и бутылочную гранату, которую мать, боясь взрыва, каждую субботу тайно поливает водой.

Трудно было не расплакаться, глядя, как исхудалый, почерневший Савка по ночам набрасывается на холодную чечевицу.

В семнадцать лет мало кто слушает материнскую воркотню, а Савка к тому же редко бывал дома. Весь он, от запыленного углем чуба до ветхих ичиг, принадлежал комсомолу, отряду, тайге.

Второй год отряд матроса Лисицы бродил вокруг рудника, нанося молниеносные удары японцам, в то же время избегая серьезных боев. Надолго спускаться в долину было опасно: половина бойцов не имела коней, а за голову командира интервенты давали пять тысяч иен.

То был ожесточенный, хлебнувший горя народ: бежавшие на восток от пожарищ амурские хлеборобы, шахтеры Сучана, владивостокские грузчики, рыбаки, матросы, старожилы-охотники из долины Сицы – люди, вооруженные гневом богаче, чем военной техникой. А командовал ими Лисица – дошлый золотозубый владивостокский минер. Лисица был клад для отряда; он умел заложить фугас,

сварить щи из крапивы, смастерить бомбу из боржомной бутылки, даже обузить раздутый винтовочный ствол. А

когда матрос начинал передразнивать говор сибирских чалдонов или цокал по-камчадальски, старый охотничий балаган сотрясался от хохота.

Без Лисицы, без дружеских шуток и жесткой матросской руки, пожалуй, не выдержали бы голодную зиму –

затосковали бы, рассыпались по деревням. А с ним не сдали. Жили в хребтах, в балаганах из корья – вшивые, закопченные, курили дубовые листья, терпеливо ждали конца весенних туманов. .

Савка давно мечтал перебраться из шахты в отряд.

Рудник при интервентах был полумертв. Правда, еще стучали насосы и ползли по насыпи вагонетки, но составы на станции стояли порожние: славный сучанский уголек шахтеры берегли для лучших времен.