Читаем Патриоты полностью

Сшил унты с медвежьей ступней. Стал по ночам японцев выслеживать. Часовые японские, те удивлялись сильно: какие медведи отчаянные – прямо в лагерь заходят!

А Савушка тем временем бухгалтерию вел. Были у него в тайге две березы с засечками. На одной пароходы японские, пушки, солдаты отмечены. На другой – горе народное: вдовы. Могилы, дети бездомные.

Однако долго бродить Савушке не пришлось: разнюхали как-то японцы про золотую сопку, нагнали ищеек-собак и сцапали Савушку.

Генерал в ту пору Ину-сан был. Личность партизанам известная: кособрюх, зубы щучьи, ноги – будто всю жизнь с бочки не слазил.

Увидел Савушку и сразу заулыбался.

– Ваша хитрость, – говорит, – даже нам нравится. Будем знакомы.

Савушка – старик гордый, на вольном воздухе вырос –

руки генералу не подал.

– Мы, – отвечает, – лещей вроде вас только за жабры берем.

Генерал даже скривился, но обиду сдержал.

– Хотите жизнь сохранить?

Савушка сразу смекнул, к чему разговор.

– Эко добро! – отвечает. – Я уж и без вас осину себе подобрал. Скучно стало землю топтать.

– Хотите, дом выстроим, пятистенку? Графский титул дадим.

– Да, не вредно, пожалуй. Дайте неделю подумать.

Отвели Савушку в камеру. Поят чаем, кормят икрой, балыками кетовыми.

Савва думает. А войска между тем пробираются.

Сквозь горы Уральские, через степи Барабинские, сквозь тайгу – на Дальний Восток.

Вскоре приводят Савву обратно.

– Согласен тропу указать?

– А сапоги болотны дадите? А пороху десять кило? А

жеребца племенного?

– Все дадим... Веди только скорее!

– Ой, боюсь даром отдать. . Дайте еще неделю подумать.

Война разгорается. У японцев уже золото на исходе, а

Савушка все торгуется. То лодку новую потребует, то жене шубу суконную, то олифы ведро. Наконец, видит, что дальше тянуть невозможно.

Обдернул пиджачок и выходит вперед.

– А ну вас, – говорит, – ко псам! Раздумал я золотом торговать.

Вот тут-то японцы себя показали. Срезали Савушке кожу на пальцах, опустили руки в царскую водку. Ни слова

Савушка не сказал, только скрипнул зубами. Желчь лягушачью в жилу ввели, в угли горящие ногами поставили – и то промолчал.

Залечили – и снова. Бьются месяц, бьются другой: то шоколадом накормят, то керосина в ноздри нальют, а все не могут Савушкина характера одолеть. У генерала Ину от тихой злости лишаи по телу пошли.

Подойдет к камере, глянет на Савушку и посинеет в лице.

Между тем войска вперед продвигаются. Через Саянские горы, через Яблоновый хребет. . сколько сапог износили, сколько патронов извели, сказать невозможно!.. Наконец, пробились и залегли в тайге, недалеко от японского лагеря.

Видят японцы, что Савушку ничем нельзя взять: он всякую тайную подлость, как белка пустой орех, предугадывает.

Вызвали главного химика. Генерал Ину-сан спрашивает:

– А ну, какие есть новые газы?

Тот докладывает:

– Иприт-самдерит, тило-третило, купоросный карбид.

Сжигает роту в четыре минуты.

– Нет, не то...

– Тогда бим-бомо-бромо-кислый экстракт пополам с мышьяком. Ужасная сила. Десять лет на том месте трава не растет!

– Это старо. Нет ли того газа, чтобы от него человеческая совесть окривела?

Тут-то химик и сел.

– Нет, – говорит, – до этого наша наука еще не дошла, не берусь.

– Ну, так вот тебе трое суток сроку: или орден Коршуна трех степеней, или один конец – харакири.

Ладно. Вскоре приносит химик черный баллон.

– Вот он, – кричит, – умослабительный ангидрид! В

тюрьме на смертниках испытал. Отцов продали! Все тайны свои разболтали!

Взяли и усыпили тем газом Савушку. А на ночь возле койки посадили двух писарей, чтобы бред больного записать.

До полуночи Савушка еще так-сяк крепился, только зубами тихонько поскрипывал. А там дошел газ до самых центров. Крякнул Савушка и понес. Чешет и чешет, точно из пулемета. Писарей всех замучил.

Наутро приносят генералу те записи. Ровно тысяча двести страниц. В штабе радость. Ину-сан именинником ходит, химик дырку для ордена провертел.

Однако вызвали генерального переводчика. Воздел он на нос очки, стал читать Савушкины откровения. Да и споткнулся на первой строке.

– Виноват, – говорит, – такие слова по-японски не могут спрягаться и корни не те.

– А ну, вглядись пристальнее.

Почитал переводчик еще немного и сдался.

– Освободите, – просит, – глаза слезятся, щиплет сильно.

Спасибо, ефрейтор один подвернулся – участник русско-японской войны. Заглянул он в тетрадь и рапортует:

– Спряжения те известные, на материнской основе.

Разрешите перевести.

И перевел. Генерал испариной даже покрылся. Савушка, он и раньше озорной на язык был, а тут в беспамятстве самого себя превзошел: насчет золота ни гугу, а чего другого – сколько угодно!

Наконец поняли японцы: выхода нет. Решили всех зверей допросить, где золотая сопка. Вызвали из Токио одного дрессировщика: он на всех звериных языках умел разговаривать, щуку немую – и ту понимал.

Собрали зверей, птиц таежных, дали им сладкую пищу.

Медведю – кетовую головку, выдре – брюшки, соболю –

мозговушку, бобру – траву речную, зайцу – кочерыжку, кроту – червяков, цапле – лягушку, росомахе – падаль лесную.

Стал дрессировщик тайну выпытывать.

Заяц уши прижал, божится:

– Наша тропа возле грядок. Другой не видал.