Читаем Патриоты полностью

– Очень дух тяжелый, товарищ начальник.

– Это рыба... Еще что?

– На ногах черные бульбочки. . Кроме того, в глазах воспаление.

Но Колосков уже поборол чувство робости.

– От тухлой трески чумы не бывает. . Растравили бульбочки... Симулянты... Впрочем, ступайте на бак.

Возьмите зеленое мыло, карболку. Понятно? Чтобы ни одного микроба!.

. .В тот год я совмещал должность рулевого с обязанностями корабельного санитара. . Открыв аптечку, я нашел сулему и по приказанию командира смочил два платка. Он приказал также надеть желтые комбинезоны с капюшонами, которые применяются во время химических учений.

Прикрывая рот самодельными масками, мы поднялись на борт «Гензан-Мару» и внимательно осмотрели всю шхуну.

Это была посудина тонн на триста; с высоким фальшбортом, переходящим на корме в нелепые перильца с балясинами, какие попадаются только на провинциальных балконах.

Японские шхуны никогда не отличаются свежестью запахов, но эта превосходила все, что мы встречали до сих пор. Палуба, решетки, деревянные стоки пропитались жиром и слизью. Сладкое зловоние отравляло воздух на полмили вокруг.

Все здесь напоминало о трудной, жалкой старости корабля. Голубая масляная краска, покрывавшая когда-то надстройки, свернулась в сухие струпья. Медный колокол принял цвет тины. Всюду виднелось серое, омертвелое дерево, рыжее железо, грязная парусина. Дубовые решетки, прикрывавшие палубу, и и те крошились под каблуками. Зато лебедка и блоки были только что выкрашены суриком, а новые тросы ровнехонько уложены в бухты.

Сказывалось старое правило японских хозяйчиков: не скупиться на снасти.

Два носовых трюма, прикрытых циновками, были доверху набиты камбалой и треской. Влажный блеск чешуи говорил о том, что улов принят недавно.

– Ясно, симуляция, – зло сказал Колосков.

Мы заглянули в кормовой кубрик и позвали синдо. Нам ответили стоном. Кто-то присел на корточки и завыл, схватившись обеими руками за голову. Вой подхватили не меньше десятка глоток. Трудно было понять: то ли японцы обрадовались появлению живых людей, то ли жаловались на жару и зловоние в трюме.

Тощий японец в вельветовой куртке с головой, замотанной полотенцем, кричал сильнее других. Упираясь лопатками и пятками в нары, он выгибался дугой и верещал так, что у нас звенело в ушах.

В полутьме мы насчитали девять японцев. Полуголые, мокрые от пота парни лежали вплотную. Несколько минут мы видели разинутые рты и слышали завывание, способное смутить любого каюра 81 . Затем Колосков кашлянул и твердо сказал:

– Эй, аната! Однако довольно.

Хор зачумленных грянул еще исступленнее. Казалось, ветхая посудина заколебалась от крика. Многие даже забарабанили голыми пятками.

Это взорвало Колоскова, не терпевшего никаких пререканий.

Он крикнул в трюм, точно в бочку:

– Эй, вы... Смир-но!

И все разом стихли. Стало слышно, как в трюме плещет вода.

– Где синдо?

Крикун в вельветовой куртке вылез из кубрика, и, путая японскую, английскую и русскую речь, пояснил, что самые опасные больные изолированы от остальных. Продолжая скулить, он повел нас к носовому кубрику.

В узком, суженном книзу отсеке лежали на циновке еще трое японцев.

– Варуй дес. . Тайхен варуй дес82, – сказал синдо довольно спокойно.

С этими словами он взял бамбуковый шест и бесцеремонно откинул тряпье, прикрывавшее больных.

Мы увидели мертвенную, покрытую чешуйками грязи кожу, черные язвы, чудовищно раздутые икры, оплетенное набухшими жилами. Ребра несчастных выступали резко, точно обнаженные шпангоуты шхуны. Видимо, больные

81 Каюр – в полярных областях погонщик собак, запряженных в нарты.

82 Плохо, очень плохо.

давно мочились под себя, так как резкий запах аммиака резал глаза.

Люди заживо гнили в этом душном логовище с грязными иллюминаторами, затянутыми зеленой бумагой.

Возле больных, на циновках, усыпанных рыбьей чешуей и зернами сорного риса, стояли чашки с кусками соленой трески.

– Бедный рыбачка! Живи – нет. Помирай – есть, – сказал провожатый.

Точно по команде, трое японцев протянули к нам ужасные руки почерневшие, скрюченные, изуродованные странной болезнью. Не знаю, как выглядят чумные, но более грустного зрелища я не встречал никогда.

Синдо знал полсотни русских и столько же английских фраз. Путая три языка, он пытался рассказать нам о бедственном положении шхуны.

– ...Это было в субоцу... Сильный туманка... Ходи туда, ходи сюда. . Скоси мо мимасен83. Наверное, компас есть ложный. . Немного брудила. Вдруг падай Арита. . Одна минуца – рыбачка чернеет. . Like coal84. Другая минуца –

падай Миура. . третья минуца Тояма. Камматанэ! Вдруг берег! Чито? Разве это росскэ земля? Вот новость!

Колосков спокойно выслушал бредовое объяснение и, глядя через плечо синдо на больных, сухо сказал:

– Хорошо.. Где поймана рыба?

– Са-а... Он всегда был здоровячка, – ответил грустно синдо. – Что мы будем рассказываць его бедный отце и маць?

83 Ничего не видно.

84 Как уголь.

– Я спрашиваю: когда и где поймана рыба?

– Да, да... Арита горел, как огонь. Наверно, есть чумка.

– Не понимаете? Рыба откуда?

– Ей-бога, не понимау, – сказал пройдоха, кланяясь в пояс. – Мы так боялся остаться один.