Читаем Патриарх Никон полностью

Увидев батюшку и новорождённого, он догадался, в чём дело, и спросил:

   — Сына Бог дал?

   — Сына, — отвечал хозяин.

Тогда шаман пошептал какую-то молитву и, подойдя к хозяйке, сказал:

   — Покажи сына, не сглажу; отплюешь три раза, а я скажу, чем он будет.

Мать неохотно раскрыла младенца. Взглянув на него, шаман затрепетал, упал на колени, стал бормотать какие-то молитвы, потом произнёс восторженно по-мордовски:

   — Будет он царь не царь, а выше царей, князей и бояр; будет он и богат, и нищ, и знатен, и убог; выстроит он не то города, не то монастыри; будут туда ездить и цари, и бояре, и князья, будут за него молиться и будут проклинать; будут люди злобствовать, что царь и великий дух его взыскал, но он победит всех врагов; блажен он будет, как ни один из живущих здесь, и землю он прославит, на которой он родился и где будет погребён...

С этими словами шаман сорвал с своего ожерелья одну золотую монету и, кладя ему в пелёнки, поцеловал его, со словами:

   — Пусть это золото умостит тебе дорогу, какую уготовал тебе сам великий дух.

На хозяев эта восторженность подействовала неприятно, и на лицах их выразилось не то недоумение, не то страх.

   — Что ты, что ты, — заметил скромно Минин. — Мы люди простые, а изба наша и ветха и холодна, да и не за что Богу взыскать нас и сына нашего милостью своею.

   — Не говори это, Минин, — серьёзно и строго произнёс батюшка, — коли Бог захочет взыскать своей милостью кого, то и взыщет, хоша ты и крестьянин, и в убожестве. Родился Христос Бог наш в яслях, да на поклонение пришли к нему и волхвы и цари языческие, — и младенцу сему дано знамение — привёл к нему Сам Господь на поклонение шамана языческого... Да будет же знамение это и путём Господним. Пью здравицу за новорождённого! — И с этими словами батюшка осушил стоявший на столе сосуд с пенным вином.

Когда Ника стал сознавать всё окружающее, ему было так хорошо и привольно. Мать так нежно с ним обращалась, да и отец, как возвратился из города, куда он часто ездил по извозу и со своими хлебушком, или пряников, или орехов навезёт, а иногда и сапожки, и ситцу на праздничную рубашонку. И выйдет Ника из избы на улицу, и весело ему там щёголем поиграть с детьми: зимою в снежки да в салазки, а летом — в прятки в ближайшей лесной гуще.

Но слегла однажды зимою мать, застонала и более не вставала, даже Нику не узнавала, а к Рождеству перестала она говорить, обмыли её и положили на стол, потом явился священник, читал что-то, кадил, потом простились все с его матерью и его заставили поцеловать её. Когда он приложился к ней и почувствовал холодное её тело, да увидел закрытые её глаза, — он испуганно зарыдал и обмер.

Когда он очнулся, он увидел возле люльки своей какую-то чужую женщину с заплетёнными косами.

   — Мама! — стал он кричать.

   — Мамы твоей нет...

   — Где мама? — неистово заревел Ника.

   — Я буду тебе мамой, — сердито закричала на него сидевшая близ него женщина.

Ника испуганно сдержал свой крик и, оглядев крикнувшую на него женщину, узнал в ней соседку, ходившую часто к ним и через которую мама нередко бранилась с отцом.

Ника приподнялся из люльки и увидел сидевшего на скамье у образов отца; он что-то делал.

   — Где мама? — отчаянно крикнул Ника.

Отец вздрогнул, подошёл к нему и, обняв его, кротко сказал:

   — Маму твою Бог принял.

И Ника повис у отца на шее.

   — Полно-то баловать парня, — озлобилась сидевшая здесь женщина; вскочила со своего места, насильно оторвала его от отца и, ударив его несколько раз, бросила обратно в люльку.

Больше Ника ничего не помнил; когда же вновь очнулся, то увидел ту же женщину, только с платком на голове.

Ника испуганно на неё взглянул, вспомнил, как она оторвала его руки от шеи отца и как она больно него била.

   — А паренёк-то очнулся, — послышался её резкий голос. — Неча сказать — живуч, точно котёнок...

На это замечание отец подошёл к люльке и нагнулся к Нике; тот боялся его обнять, но поцеловал его горячо. При этом он почувствовал, что горячая слеза отца капнула ему на лицо. Эта капля была чудодейственна — Нике сделалось так легко и так захотелось ему жить; а тут, как нарочно, солнышко-вёдрышко заглянуло в окно...

С этого дня Нике становилось всё лучше и лучше, и он вскоре встал из своей люльки, а матери всё нет как нет, спросить же не смеет, — ещё сердитая новая мать прибьёт.

Растёт Ника не по дням, а по часам, мачеха поэтому и злобствует — то нужно другие сапоги купить, то рубашонку новую шить, а не то Ника много ест, Ника не там сидит, не там стоит.

И всё это говорится с бранью и ему, и отцу, а зачастую ни за что вихры натянет, уши нарвёт или чем ни на есть отколотит да накажет — отцу-де ни гугу! Иначе со света сживу...

Была осень; отец и мачеха куда-то ушли и дома не ночевали. В избе было холодно, и Ника со страху и с холоду забрался в печь и сладко в самой глубине её заснул, свернувшись, как котёнок. Спит он, и снится ему его мама: в белой она одежде, светлая, ясная такая и как будто свет от неё исходит. Простирает он ей свои худенькие ручки, хочет её обнять и кричит: