Читаем Пасть полностью

В ушах стоял гул от рявкнувших выстрелов, двенадцатый калибр не пистолет и не карабин, бьёт по барабанным перепонкам основательно. Предсмертного визга Филы Горянин не слышал, но всё и так было ясно — рыжая шерсть густо окрасилась кровью, задние лапы быстро-быстро заскребли по земле и замерли, вытянувшись…

Поздно кричать об ошибке и вырывать ружьё из рук, поздно обвинять Колыванова в убийстве добродушной, ни в чём не повинной Филы, так и не понявшей, за что её убивают…

Филе уже не помочь… надо думать о живых… Мишка совсем сдвинулся, и это понятно… у любого крыша съедет от такого… а Катя, как же теперь ей… и какая же тварь это сделала… За этими мыслями Горянин почувствовал, как ни странно, нешуточное облегчение: всё непонятное в поведении друга объяснилось — пусть страшно и мерзко, пусть ценой гибели любимой собаки… да чёрт с ней, в конце концов, когда тут такое…

А мир вокруг изменился, мир был не тот, что минуту назад. Из мира напрочь исчезли все звуки и всё движение, всё застыло, как на остановившейся киноплёнке: Миша с неловко зажатой «Сайгой» в руках; сам Горянин, до сих пор оглушённый, делающий глотательные движения, пытаясь хоть что-то расслышать отходящими ушами. И два трупа, два неподвижных окровавленных трупа.

Первым звуком, который услышал Горянин, было мелодичное мяуканье мобильника — и в застывшей тишине прозвучал он сюрреалистично. Денис машинально потянулся к трубке, отведя взгляд от Колыванова.

А когда через долю секунды повернулся обратно, встретился глазами с провалом ружейного дула — с чёрной и бездонной дырой. Не было никаких драматических пауз, никаких прощальных слов. И вся минувшая жизнь не промелькнула в этот момент перед мысленным взором Горянина. Из ствола вырвался сноп пропитанного свинцом пламени.

Больше Денис Горянин никогда и ничего не увидел.

Как впоследствии выяснилось, в этой части посёлка выстрелы услышали многие. И никто не обратил внимания — стрельба по выходным не была таким уж редким событием. Многие из новых обитателей Редкого Кузьмина, расслабившись под шашлычок с коньячком, устраивали образцово-показательные стрельбы из газового оружия. И не только из газового. Опять же их отпрыски со сверхмощными петардами и ракетами… Интересоваться после пары-тройки громких хлопков, что происходит за высокими оградами соседей, считалось дурным тоном.

* * *

Рот Горянина раскрылся в беззвучном крике не то удивления, не то возмущения; глаза тоже были широко раскрыты.

А выше глаз ничего не осталось — выстрел в упор снёс всю верхнюю половину черепа, от самых бровей. На груди Дениса лежала морда и передние лапы Филы — Колыванов подтащил её изрешечённое тело и небрежно бросил между Горяниным и Сашей. Казалось, мёртвая собака ищет помощи и защиты у мёртвого хозяина, или наоборот — безуспешно пытается заслонить его от смертельной опасности.

Колыванов хотел опять прикрыть их брезентом, но забыл, как забывал сегодня многое, — торопился к дому.

Закатное, но по-прежнему убийственное солнце безжалостно гнало его в спасительный полумрак.

Бывавшие в уютном доме Колыванова не узнали бы сейчас разгромленное жилище: пол завален опрокинутой мебелью и разбросанными вещами, стены изрешечены картечью.

Украшавшая гостиную голова лося валялась под ногами бесформенной и разрозненной грудой шерсти, набивки и обломков рогов: недавно проклятое чучело посмело обратиться к Колыванову с нелепыми и страшными обвинениями — но он быстро заставил его заткнуться тремя выстрелами в упор.

Колыванов не думал о том, что убил лучшего друга, — на фоне всех диких и кошмарных событий сумасшедшего дня это было мелочью, не достойной внимания. Остатки его сознания терзала одна, самая главная и важная мысль: Что я скажу Кате, что я скажу Кате, что я скажу Кате…

Жажда донимала постоянно, он уже свыкся с ней, подобрался к крану, до конца не завёрнутому, наклонил голову… Долго и жадно ловил губами тонкую струйку воды…

Что-то подвернулось под босую ступню — что-то тёплое, живое и, несомненно, опасное, сегодня всё вокруг было смертельно опасным.

Он судорожно отдёрнул ногу и посмотрел вниз, отпрыгнув на безопасное расстояние. На него смотрел глаз, лосиный глаз, как-то уцелевший в разнёсшем чучело свинцовом граде. И это была не вставленная таксидермистом стекляшка — настоящий живой глаз с мутным зрачком и белком, налитым тёмной венозной кровью. Глаз моргнул и уставился на него тяжёлым ненавидящим взглядом.

Колыванов зарычал и надавил на спуск. «Сайга» не выстрелила, патроны в обойме кончились. Тогда он с размаху ткнул стволом в проклятую зенку, промахнулся, ткнул ещё — попал с третьего раза. Глаз лопнул, взорвался с мерзким хлопком. Забрызгал кровью — липкой и горячей, как кипяток, — лицо Колыванова.

Он слизнул попавшую на губу каплю и застыл, поражённый ужасной мыслью: Горянин и Фила не умерли, конечно, нет, сегодня весь мир сошёл с ума, враги стали неуязвимы и бессмертны, конечно, они не умерли, они идут сюда — их кошмарные окровавленные пасти оскалены, они уже за дверью, сейчас ворвутся и растерзают его, как растерзали Сашу…