Читаем Паруса судьбы полностью

− А далее… случилось… − хрипло откликнулся капитан, и его печальные темные глаза, словно два камня, упали в душу. − Я уже заканчивал пажеский корпус, когда был вызван письмом из дому: занемогла маменька, и все волновались всерьез, врачи высказывали в один голос опасения немалые. Засвидетельствовав сыновнее почтение, я задержался в усадьбе, сейчас уж не помню, дней пять или около того. Теперь я был на семь лет старше, мне было семнадцать; я уверенно держал шпагу, пистолет и женскую талию, однако слова Митрофана по-прежнему бередили память и, черт возьми, при одной только мысли, что я увижу его, тот «желторотый мизгирь» вновь просыпался во мне.

− Так ты столкнулся с ним в тот приезд? − Андрей пододвинул расшитый бисером ламутский56 кисет. Ожили трубки, кутая лица капитанов в голубую вуаль.

− Вовсе нет, брат! В том то и дело, − после затяжки досадливо огрызнулся Черкасов. − Митрофан был в отъезде: наш дом на Гороховой в Петербурге требовал ревнивого ока перед зимой, сам знаешь. Вот он и хозяйничал там авралом… Батюшка на него в сих делах как на каменную гору надеялся и, помнится, любил сказывать: дескать, нам такого исправника боле вовек не нажить.

− Видно, болело сердечко?

− За грех-то свой? Может, и так, − покорно согласился Черкасов. − Ну-с, в тот приезд прознал я, Андрей Сергеевич, что братца моего хотят женить. Да не по прихоти барской и не по принуждению − зазноба у него завелась, поповская дочь. Я как узрел ее, веришь, влюбился. На год ли, два ли младше была меня, но смотрелась царицей! Кожа белая, как молоко, и без всяких ванильных капель пахла ароматом осеннего сада да прочими всякими там деликатностями… Оттого немудрено, что всяк заезжий болван уж непременно таращился на нее. Боже, и как только я решился на это! Да, видно, судьба, брат Преображенский… в грязь мне было ахнуться. А ее, сам знаешь, сколько ни прикрывай − грязью и останется. Как на духу скажу: животным умом тогда жил, все к черту, спал и видел ее в своих объятиях.

Преображенский усмехнулся, искоса взглянув на друга:

− Ну и?..

Тот закрыл покрасневшие веки и грустно кивнул головой.

− А что потом?

− Потом… укатил в Петербург, чтоб мне тридцать раз утонуть, радуясь, что отомстил Митрофану. «Знай, мол, аварская свиная морда…» Грошовая победа. Героем ведь себя считал, ан на поверку…

− Ужели проболталась?

− Хуже! Затяжелела. Ну-с, а шила в мешке не утаишь: прознали родители, позже Митрофан − словом, наплела изгородь, не перелезешь. − Черкасов рванул ворот и перекрестился. − А она наложила на себя руки. Двойной грех…

Андрей тоже перекрестился на икону, крепко сжал тезкино плечо: «Господи, до каких же степеней мук дошел сей человек, ежели впал в такие откровения!»

Он решительно поднялся:

− Ты как хочешь, дружище, а я на покой… Полно душу терзать…

Вместо ответа тот посмотрел глазами, полными слез, схватил Преображенского за локоть и притянул к себе.

И тот сдался, присел рядом, чувствуя, как трещит голова, глянул на часы: тикал третий час. Услышанное теснилось в голове, переплеталось с дурными воспоминаниями недавней ночи и щипало душу. Пламя свечей временами лихорадил сквозняк − за окном разгулялся ветрюга. Северный и буйный, он приносил с притихшей пристани надрывное эхо разбивающихся о камни волн.

− Я гадал, батюшка живьем меня съест, на другое и не рассчитывал, ночи не спал: одними молитвами жил и всё ждал, что вот… придут за мной, постучат в двери. Дело-то шумную огласку приняло, докатилось аж до самого губернского сыску… Все же поповская дочь… Родственники ее подняли сущий ад. Но более всего на свете я боялся теперь мести Митрофана. Его холодные глаза преследовали меня ночами.

− И как же тебя Бог миловал?

− Стыдно сказать, капитан: батюшка-благодетель выгородил меня, подлеца; а я-то, дурак, и рот разинул от счастья, точно кита хотел проглотить.

− Да как же это случилось?

− А так! − Черкасов сжал кулак. − Нашли крайнего: во всём обвинили кровного братца моего.

− Но это… − Андрей потемнел лицом.

− Да замолчи ты!.. − несчастный нервно сцепил пальцы в морской узел. − Еще одно слово, и я погиб!

Преображенский уметил, как друг заморгал, как покатились по его щекам слезы, и понял, что не ему судить сей пасьянс…

В душном молчании офицеры еще раз подавились водкой, второй полуштоф обмелел до дна. Пыхнули трубками, и Черкасов, взяв себя в руки, закончил:

− Делу плесенью обрасти не дали. Митрофан был закован в железа и по этапу отправлен на сахалинскую каторгу… Маменька, царствие ей небесное, сраму того не пережила: в ту же годину скончалась.

− А что теперь с братом твоим, знаешь?

Черкасов мрачно покачал головой, чиркая вилкой по пустой тарелке.

− Сгинул, поди ж, там… Кто с нее, «золотой», возвращается?..

За окном хрипуче проголосили первые петухи. Офицеры шатко, как при качке, поднялись из-за стола.

− Не тужи, Андрей Сергеевич… Снявши голову, по волосам не плачут. Радуйся, что хоть «правда» твоего батюшки беду от тебя отвела, схоронила от…