Читаем Паруса судьбы полностью

Тульские часы, убранные ореховым футляром, отбили три часа пополуночи, когда Преображенский открыл глаза. За окном скользила та же темь, и ветер в печной трубе продолжал тоскливо гудеть. Виднелись одни лишь высокие переливчатые звезды, безнадежно далекие и чужие. Андрей принялся спросонья соображать, что заставило его насторожиться. Подумал, что это могут быть остатки сна, но тут же ощутил: в доме помимо его сновидений осязаемо жила беда. Она двигалась, она подступала всё ближе и ближе.

Громадьё небес полыхнуло желтым черноточием, высветив на мгновение ветви голых дерев сада, и тут он вспомнил − сердце сжалось, холодное предчувствие мохнатым пауком зашевелилось в желудке. Преображенский втянул воздух, мышцы напряглись, взгляд вперился в потолок − по чердаку кто-то ходил…

Андрей выскользнул из-под одеяла и быстро оделся. Затаив дыхание, он оживил исплакавшуюся за ночь свечу, бесшумно взял со стола один из пистолетов и, щупая взглядом потолок, прислушался.

Тяжелые, грузные шаги захрустели справа над его головой. Капитан тихо последовал в ту же сторону. Ему пришлось выйти из спальни, миновать горницу с кабинетом и по коридору дойти до кухни, где луна расплескалась голубым светом, положив четкий квадрат окна на пол.

Преображенский замер. В углу сопела неостывшим теплом печь, а рядом стоячилась лестница, ведущая на чердак. Посмотрев на чердачный люк, он едко улыбнулся.

«Ну-ну, давай, давай, злец! Порви свой воровской пуп. Сейчас я угощу тебя», − капитан беззвучно взвел курок.

Чердачное кольцо было накрепко схвачено с железной скобой основательной цепью, дважды пропущенной между ними. Не расхлестнув цепь, было немыслимым делом даже пытаться вскрыть крышку чердака. И тем не менее дыхание Андрея участилось. Свинцовый ком с новой силой оттянул желудок.

Увесистая крышка с чугунными пластинами на болтах внезапно ожила, вздрогнула и будто застонала; жидкие ручейки песка и пыли заструились из узких щелей. Гремучей змеей натянулась цепь − крышка не поддалась, с кратким стуком водворившись на место.

«Ну что, съел? Зубы изглодаешь, а не возьмешь!» −Преображенский уже собирался по-тихому толкнуть Палыча, чтобы тот с ружьем во дворе поджидал вора, как цепь вновь единым гремком натужилась и задрожала.

Капитан отказывался верить, ноги его приросли к полу: толстожелезая скоба, намертво вбитая в окаменелый лиственничный брус, надрывно заскрежетала и повелась волною. Скоба медленно закорежилась вслед за цепью и словно зуб за клещами, с хрустом разрывая древесные ткани, вырвалась сперва одним заточенным корнем, а затем и вовсе заболталась на цепи.

Сердце Преображенского заходилось боем. Сырой палец так и жаждал нажать спуск. Он поднял пистолет, сделал два шага назад под наступлением все шире разверзающегося чердачного зева и прицелился.

Наверху явственно слышалось тяжелое грудное дыхание. Нервы Андрея не выдержали. Вспышка озарила кухню, высветила лестницу, чердак.

− Палыч! Па-а-лыч!!! − возопил, теряя рассудок, Преображенский − чердак зиял пустотой.

Сверху, из темени, раздался свежующий заживо хохот и вдогонку не то вой, не то клокочущие стоны. Со звериной силой захлопнулся перед Андреем люк и мятежно заплясали цепи, посыпая его прелой трухой.

Выйдя из столбняка, капитан отбросил ненужный пистолет − заряжать времени не было − и кинулся в спальню за вторым. На пороге он чуть не зашиб Палыча, оттолкнул его дрожащие руки и выпалил на бегу:

− Ружье! На улицу!

Преображенский без огляду ворвался к себе в спальню, и вновь в груди всё оборвалось. Мимо его окна бесшумно, по-совиному, пролетел темный ком, и Андрей услыхал, как чавкнула набухшая от дождя земля.

Не запаляя свечи, он схватил со стола второй пистолет, сорвал со стены шпагу. В следующий миг Преображенский заскочил на кровать, пинком расшиб вдребезги окно и прыгнул в ночь. Ноги его выше щиколоток схватились густой кашей грязи.

У дома никого не оказалось. Он ринулся вперед по единственному пути через сад к воротам. Старый сад капитан знал, как свою пядь, и мог пройти по нему с завязанными глазами. Дико озираясь, Андрей рыскал в ночной теми −напрасный труд. Теперь он крепко жалел, что остался глух к настояниям Палыча завести сторожевого пса.

Небо к этому времени затянулось сажевым свинцом туч, но в малых оконцах пробивались неясные белесые пятна. С моря пахнуло студеной йодовой гнилью.

Андрей уткнулся спиной в глухие ворота. Голова кружилась, колени от напряжения мелко трусила дрожь, но он не чувствовал ни холодного дыхания ветра, ни сырых ног.

− Эй! Ну где ты, Ноздря?! Или как тебя там? Покажись, сволочь! Я жду тебя! Ну?! − утрачивая самообладание, хрипло закричал офицер.

Вместо ответа из темнючего мрака хлестнула огневая вспышка, и пуля тотчас просвистела у щеки Андрея. В толстых воротах осталась вечной метиной глубокая вгрызина. Фигура в черном отделилась от амбара и, по-медвежьи припадая к земле, большущими скачками бросилась бежать вдоль забора. Преображенский навскид дал выстрел − промах! Плащ парусом вновь промигнул впереди. Капитан с обнаженным клинком во весь мах кинулся вослед.