Произнеся еще несколько строчек в том же духе, Лиян заглянул в свою торбу и, обнаружив, что его бутылка пуста, огорченно закончил:

— Будет, будет тебе чем промочить горло, — стал утешать его Гаврило. — Подходит к нам помощь — пролетарские отряды, теперь города будут падать один за другим, как спелые груши с дерева. Будет тебе там и ракия.

— Ай как здорово ты заливаешь! Из твоих бы уст да в Верховный штаб, из Верховного — в Оперативный краинский, из Оперативного — в штаб Второй краинской бригады, из него — в Бихач, из Бихача — в мою баклажку, а из нее — в мою глотку! — радостно закричал Лиян, на что Гаврило вытаращил глаза и изумленно пробасил:

— Ты смотри, как складно зачастил — точь-в-точь как бихачский судья. Он меня однажды засадил на два месяца в каталажку за то, что я съел чужого теленка и три-четыре курицы в придачу. Славный был ужин, я до сих пор облизываюсь, когда о нем вспоминаю.

— Ужин! — неожиданно подскочил повар. — Мне же давно пора готовить ужин для роты, а я с тобой тут болтаю. Боялся, как бы ты не заснул на наблюдательном пункте, вот потому я и пошел за тобой.

— Ты за мной увязался по другому поводу, потому что боишься просмотреть, когда появятся пролетарские отряды, и хочешь их увидеть первым, — хитро подмигнув, заметил великан. — Однако просчитался ты, дед, они еще далеко отсюда.

— Ничего не далеко, — возразил Лиян. — Если уж мы, обыкновенные партизаны, вечером один город берем, а утро уже у другого встречаем, то что же говорить о пролетариях?! Олух ты этакий, потому они и зовутся пролетариями, что у них ведь как: были на востоке, не успел моргнуть — уж на западе, все равно что гроза — в Сербии полыхнет, в Черногории загремит, прокатится по Боснии, в Хорватии эхом отзовется, прогремит в… Да что там, сам знаешь, как наши края и области называются! Вот что такое пролетарии! Потому-то я уже целый месяц только одним глазом сплю — все боюсь их приход проспать.

— Да, это ты мне хорошо объяснил, — восхищенно загудел Черный Гаврило. — Вот, значит, что такое пролетарии — все равно что партизаны, только еще более прыткие, везде поспевают.

— И везде по-геройски бьются — и в Боснии, и в Сербии, и в Лике! — назидательно подняв вверх палец, добавил Лиян, сам удивляясь тому, какие правильные и мудрые мысли приходят ему нынче в голову.

— Да ты, дед, иногда говоришь как самый настоящий комиссар! — выпучив глаза, воскликнул Гаврило. — А я ведь тебя спервоначалу принял за обыкновенного старого мерина, только без хвоста.

— Подожди, ты меня еще узнаешь, — приосанился Лиян. — Вот если меня в роте не будут слушать и уважать, как полагается, уйду с пролетариями, только вы меня и видели. Те-то уж обо мне позаботятся, как… солдат о фляжке с ракией!..

Тут старик оборвал свою речь, потому что невдалеке, за холмами, послышалась яростная пулеметная стрельба, по которой можно было заключить, что там завязался нешуточный бой.

— Одни обороняются, а другие наступают, — прислушавшись к стрельбе, заметил Гаврило. — Вот это пулеметы гитлеровцев бьют длинными очередями. А это — короткими — жарят пролетарии, сами наступают, но патроны берегут.

Гаврило говорил так уверенно, будто наблюдал этот бой своими глазами. Завидуя его проницательности, Лиян долго молчал, а когда стрельба стала заметно стихать, затрещал, как сорока на ветке:

— Стой, погоди, теперь я тебе объясню, чего там делается! Разбитый неприятель обратился в бегство по ущелью, через овраги, проселками, вдоль ручья, через горы, лес, поля и луга, по пути солдаты бросают винтовки, патроны, шинели, ранцы, подсумки, фляжки… Что, неужели и фляжки бросают с ракией?! Все — конец им, если уж и ракию бросают. Эх, где ты, сторож Лиян? Сколько военных трофеев попусту пропадает!

— Да где ты в самом деле? — вытаращил глаза верзила-пулеметчик, который до того увлекся, слушая, как Лиян расписывает бегство врага, что ему показалось, будто сам старик исчез неведомо куда.

— Где я? Сам не знаю, потому что все еще в мыслях преследую врага. Сейчас мы гоним его через какое-то ущелье, загоняем в реку, вода доходит нам уже до подбородка… Ай, меня понесло течением, караул!..

Тут повар растянулся на голом склоне холма и стал колотить по воздуху руками и ногами, словно барахтаясь в быстрой воде, а Гаврило, бросив свой пулемет, кинулся к нему.

— Мать честная, человек тонет! Давай скорее руку!..

2

Среди горных пастбищ, через редкие дубовые рощи и густые заросли орешника бежит узкая проселочная дорога. По ней, то и дело исчезая в тени деревьев, не спеша тянется белая вереница овец, словно ленивый ручеек в жаркий день. Рядом с пастушком бежит веселая собачонка.