Читаем Парк Горького полностью

– Не потом, а прямо сейчас, – отрубил Петрович. – И если они опять будут пытаться всучить тебе старье или не тот размер, пригрози, что будешь жаловаться. Все ясно? Шагом марш! И вот еще что: заверни на обратном пути в парикмахерскую и скажи, чтобы тебя подстригли. А то ходишь весь обросший, смотреть тошно. Угрозыск, положим, не армия, но у нас тоже есть кое-какие правила насчет внешнего вида…

Бунтуя в душе, Казачинский все же догадался заглянуть в кабинет, где сидел Яша, и тот посвятил его в подробности расследований.

– С убийством в парке Горького заминка, – сообщил Яша. – Выяснились непредвиденные обстоятельства.

– А Опалин где?

– С утра допрашивал дворника Яхонтова – ну, того, который с Пречистенки, а сейчас со спецами внизу ругается.

– Почему?

– Ну, они бабу с твоей фотографии опознать не могут, а он уверен, что она должна быть в картотеке. Требует Михалыча вызвать, а он в отпуске сейчас.

– Что за Михалыч? – заинтересовался Казачинский.

– Светоч, – без намека на иронию ответил Яша. – Всех преступников помнит в лицо, и дела их, и биографии. Уникальный человек. Одна беда – ему за семьдесят уже.

– А-а, – протянул Казачинский. Уголовный розыск завораживал его, как сложный, странный механизм, сулящий встречи с необычными людьми, которые в своем роде компенсировали необходимость возиться с преступниками и доказывать их вину. – А дворника отпустили?

– Кто ж его отпустит? – изумился Яша. – Не, ну, по его словам, он пьет и вроде как с утра еще ничего, а вечером напивается и засыпает. Но это же не алиби.

– Али… что?

– Это когда в момент совершения преступления ты совершенно точно находился в другом месте, – объяснил Яша. – Слушай, ты чего книги-то не читаешь?

– Я читаю, – оскорбленно ответил Казачинский. – Знаешь, а я бы поверил, что, когда дом профессора грабили, дворник спал без задних ног. Это объясняет, почему бандиты его не убили.

– Ну да, детей убили, а дворника пожалели. Жалостливые какие, – фыркнул Яша. – Не, Яхонтов подозрителен. Просто так его не отпустят.

– А пожарного этого, Федора Пермякова, который к домработнице ходил, Яхонтов не помнит? Я помню, что он не пожарный вовсе, но нам ведь придется его искать?

– Что ты меня спрашиваешь, ты у Опалина спроси, – проворчал Яша, поправляя очки. – Только он тебе не ответит. Он всегда сообщает ровно столько, сколько считает нужным.

Смирившись, Казачинский отбыл на склад – выбивать себе форму, а Яшу Опалин вскоре вызвал к себе и поручил ему сопровождать Петровича, который должен был найти и допросить Евгения Богдановского – любовника убитой в парке студентки Левашовой.

– Какая у нас версия? – спросил Петрович напрямик. – Девушку убили, приняв ее за другую? Или что?

– Никаких версий, – отрубил Опалин, насупившись. – Все версии – только после фактов. Ты говоришь с Богдановским, потом едешь в парк Горького, идешь в ресторан на пароходе, предъявляешь фотографии официантке Находкиной и выясняешь, кого именно из двух женщин она видела 11 июля. Яша идет с тобой и учится на практике. Всё!

После ухода коллег Опалин закурил папиросу, приоткрыл окно, чтобы выветрился дым, перечитал показания дворника Яхонтова и, позвонив по телефону, велел доставить на допрос Варвару Резникову, няньку убитых близнецов.

Когда конвойные милиционеры привели Варвару и удалились, Опалин предложил ей сесть. Она с сомнением поглядела на казенный жесткий стул, но после некоторого колебания осторожно присела на его краешек. Раздавливая в пепельнице окурок, Иван не переставал исподволь следить за нянькой. Из всех эпитетов к ней больше всего, наверное, подходило слово «заморенная». Он знал, что ей двадцать с небольшим, но Варвара казалась старше своих лет. Худая, тонкогубая, лишенная ярких красок, она чем-то напоминала стертую картинку, сутулилась и смотрела настороженно, как человек, не ожидающий от жизни ничего хорошего.

– Как у вас тут… – пробормотала Варя, скользнув взглядом по большим, массивным, темным шкафам, еще дореволюционным, которые при последнем царе числились за московским сыском, а потом кочевали с угрозыском по нескольким адресам, пока не очутились в кабинете Опалина на Петровке. В шкафах хранилась часть дореволюционных архивов, и порой Иван открывал дверцу, вынимал из пахнущей пылью стопки какую-нибудь папку и просматривал ее содержимое. Ничего уникального там не было, обычные полицейские дела, и, читая их, Опалин все больше убеждался, что люди не меняются, что они убивают, грабят, мошенничают по одним и тем же причинам, какие бы времена ни стояли на дворе и чьи бы портреты ни красовались в казенных кабинетах.

«Интересно, что она собиралась сказать? – подумал он. – Как у вас тут тесно? Как у вас тут мрачно? Или – что?» Но Варя уже собралась и словно ушла в свою раковину, как улитка.

– Я допрашиваю вас как свидетеля, пока – как свидетеля, – начал Опалин, – и должен вас предупредить, что по статье 95 ложные показания могут повлечь за собой срок до трех месяцев, а в особо серьезных случаях и до двух лет. Вчера я уже говорил вам об этом, но вы, по-моему, меня не слушали.