Читаем Паранойя полностью

Дома я выбрал один из наименее любимых галстуков, в сине-белую полоску. Он выглядел достаточно мрачно, и мне его было не жаль. Чтобы не ехать самому в похоронное бюро, я отнес все швейцару и заказал доставку.

* * *

Поминки назначили на следующий день. Я прибыл в похоронное бюро за двадцать минут до начала. В зале были кондиционеры, воздух сильно охладили и надушили. Фрэнк спросил, хочу ли я «выразить свои чувства» наедине с отцом, и я сказал: конечно. Он жестом указал на одну из боковых комнат. Когда я вошел и увидел открытый гроб, меня словно током ударило. Там лежал отец в дешевом синем костюме и моем галстуке в полоску, с руками, скрещенными на груди. К горлу подступил комок, правда, ненадолго, и, как ни странно, я не заплакал. Внутри меня царила пустота.

Отец не был похож на себя. Впрочем, так всегда бывает. Фрэнк, или кто там этим занимался, неплохо поработал, с румянами не перестарался, и все-таки отец напоминал восковую фигуру из музея мадам Тюссо, хоть и одну из лучших. Душа оставляет тело, и никакой гробовщик не в силах ее вернуть. Лицо было выкрашено в фальшивый «натуральный цвет». На губах — тонкий слой коричневой помады. Отец казался чуть менее сердитым, чем тогда, в больнице, но сделать лицо спокойным им так и не удалось. Наверное, лоб не разгладился. Теперь его кожа была гораздо холоднее, чем в больнице. Я секунду поколебался, прежде чем поцеловать его в щеку: ощущение было странным, неестественным, нечистым.

Я стоял и смотрел на его телесную оболочку, выброшенную скорлупу, стручок, в котором когда-то содержалась таинственная и страшная душа моего отца. Потом заговорил с ним так, как, наверное, говорит каждый сын с мертвым отцом:

— Что ж, папа, наконец твои мучения закончились. Если жизнь после смерти действительно существует, надеюсь, там ты счастливее, чем был здесь.

Мне стало его очень жаль — кажется, впервые в жизни. Я вспомнил те несколько раз, когда он казался мне счастливым. Я был совсем маленьким, и он носил меня на плечах. Его команда победила в чемпионате. Его взяли на работу в «Бартоломью Браунинг». Счастлив всего несколько раз. Отец редко улыбался, только смеялся горьким смехом. Может, ему просто нужны были антидепрессанты, и в этом все дело? Вряд ли...

— Я не слишком хорошо понимал тебя, отец, — сказал я. — Но я очень старался.

Поминки длились три часа, и на них побывало очень мало людей. Зашли несколько бывших одноклассников, некоторые с женами, и два друга со студенческих времен. Пожилая тетя отца, Айрин, сказала: «Твоему папе очень повезло, что ты у него был». Она говорила с небольшим ирландским акцентом и пользовалась очень резкими, как у многих пожилых дам, духами. Сет приехал раньше всех и ушел последним, чтобы составить мне компанию. Он рассказывал всякие истории об отце, чтобы меня посмешить, — о том, как он работал тренером. Однажды отец взял маркер и прочертил черту по шлему одного мальчика, большого увальня по имени Пелли, по форме, по ботинкам и по траве через поле, хотя на траве ничего не было видно, а потом сказал: «Бежать нужно сюда, Пелли, понял? Сюда беги!»

В другой раз он объявил тайм-аут и подошел к футболисту по имени Стив, схватил его за шлем и спросил: «Ты дурак, Стив?» Не дожидаясь ответа, он дернул шлем, заставляя Стива кивать головой, как кукла. «Да, тренер!» — пискляво передразнил Стива отец. Все смеялись. «Да, я дурак!»

А еще он как-то объявил тайм-аут во время игры в хоккей и заорал на мальчика по фамилии Резник за грубую игру. Он схватил клюшку Резника и сказал: «Мистер Резник, если я когда-нибудь увижу, что вы тыкаете кого-то острием клюшки, — он ткнул клюшкой ему в живот, и парня сразу вырвало, — или толстым концом, — он снова ударил его клюшкой в живот, — я вас убью». Резника вырвало кровью, и в этот раз никто не смеялся.

— Да, — сказал я. — Веселый он был человек, да?

Мне больше не хотелось слушать рассказы Сета, и он замолчал.

На следующее утро были похороны. Сет сидел на скамье с одной стороны от меня, Антуан — с другой. Священник, внушительный мужчина с серебристой сединой, был похож на телевизионного проповедника. Его звали отец Джозеф Януччи. Перед мессой он отвел меня в сторону и задал несколько вопросов об отце — о его вере, о том, какой он был человек, где работал, были ли у него хобби и так далее. Я почти ничего не мог сказать.

В храме было человек двадцать, часть — обычные прихожане, которые не знали отца и просто пришли на мессу. Остальные — мои друзья и однокашники, пара знакомых из района и старушка соседка. Был один якобы отцовский приятель, который много лет назад встречался с ним в клубе «Кивание», пока отец не ушел оттуда, разозлившись из-за какой-то мелочи. Он даже не знал, что отец болел. Заявилось несколько пожилых двоюродных братьев и сестер, которых я едва узнал.

Гроб должны были нести я с Сетом и еще пара человек из храма и из похоронного бюро. Перед церковью стоял большой венок: понятия не имею, как он там оказался. То ли кто-то прислал, то ли это входило в услуги бюро.