Читаем Параллельный образ полностью

"Что может быть страшнее черепа?" - подумала я. Вот какой мне хотелось стать! Половину пути я уже преодолела - вон как истощала! Теперь оставалось вообще перестать есть - и цель достигнута.

Правда, умереть для полноты эффекта мне не хотелось. Одно дело вегетарианство, и совсем другое - голодовка. Как ни гадко прошло мое шестнадцатилетие, заходить так далеко я не собиралась.

Однако чем больше я разглядывала полюбившееся изображение, тем сильнее оно мне нравилось. Оно походило на меня - такую, какой я была в действительности, внутри. По примеру всех женщин во все века, по примеру родной матери, я стала создавать желанный облик с помощью косметики.

Я стала покупать все больше румян, теней и пудры. Я просила у мамы денег на гамбургер и коку, и она охотно давала, полагая, что моему вегетарианству пришел конец.

- Но тебе следовало бы питаться сбалансированно, Люсинда, - твердила она, протягивая мне несколько долларов. - Человек - это то, что он ест.

У мамы на все случаи жизни имелись поговорки.

Как-то летом, вскоре после окончания учебного года, Жужелица Холлидей обмолвилась о заведении под названием "Костюмы и театральные принадлежности Мелроуза" на углу Принсесс-стрит и Таггз-лейн.

- Ты там бывала? - спросила она, листая вместе со мной журналы в киоске и размышляя, чем бы заняться в каникулы. - Потрясающее место! Косметики там видимо-невидимо. А в витрине - настоящий грим для актрис.

Дальнейшего рассказа не потребовалось. Я выронила журнал.

- Пошли!

Выходя из киоска, я заметила Тодда Мамулиана: он стоял у дальнего края прилавка. Заинтересовало его там не что-нибудь, а модный журнальчик со сногсшибательной моделью на обложке. "Лицо девяностых!" - гласили огромные красные буквы.

Ну, конечно! Я бросила на Тодда взгляд, который испепелил бы его, если бы он поднял глаза, но Мамулиан знай себе таращился на модель.

Я заторопилась за Жужелицей.

"Мелроуз" оказался настоящей сокровищницей. Весь зал был завешан всевозможнейшими театральными костюмами, вдоль стен тянулись стеклянные витрины, забитые гримом, театральным клеем, париками, румянами, косметическими карандашами, пудрой, бесчисленными тюбиками с губной помадой...

Сначала и Жужелица, и я обомлели. Мы провели в "Мелроуз" полдня и истратили все деньги, которые у нас были.

Торговал в магазине морщинистый человечек неопределенного возраста, назвавшийся мистером Гербертом. Мы так и не поняли, имя это или фамилия. Казалось, его должны были раздражать хихикающие девчонки, явившиеся почти без денег, которые часами примеряли костюмы и вертелись перед зеркалами. Однако он терпел нас, более того, поощрял.

Мы сидели за заваленным косметикой туалетным столиком и пробовали то одно, то другое, а мистер Герберт, стоя позади нас, давал профессиональные советы.

- В эти тени для век надо бы добавить чуть-чуть серого, - наставлял он Жужелицу. - Смотри, не наноси их так близко, иначе глаза будут казаться блеклыми. Нет, не пойдет! - Схватив одну из маленьких баночек, он сам исправил ее ошибку.

Потом Жужелице наскучила эта игра. На улице буйствовало лето, соблазняя ароматами солнца, раскаленной мостовой и жевательной резинки. Она бросила меня ради Уилли с торчащими вихрами и прогулки по торговому центру.

Зато я, махнув рукой на ланч, проторчала в "Мелроуз" и вторую половину дня, увлеченная мечтами и видениями. В этой сумрачной, затхлой пещере было очень уютно. Это потом я сообразила, что, кроме меня, покупательниц не нашлось, но тогда мне было не до того. Дети слишком поглощены собой, чтобы обращать внимание на отсутствие людей, которые им все равно совершенно неинтересны.

Я вернулась туда и на следующий день, и через день. Владелец неизменно встречал меня улыбкой и не жалел на меня времени.

У мамы никогда не хватало на меня времени. У нее была своя, взрослая жизнь.

Мистер Герберт разговаривал со мной - не с ребенком, а со взрослой, и беседы наши касались тем, которые прежде не приходили мне в голову.

Пока я примеряла костюмы, он со знанием дела пересказывал мифы, из которых слагались захватывающие истории. Так я узнала о Диане, Аполлоне, Дионисе, о фавнах, сатирах и кентаврах. Его рассказы об оружии и доспехах познакомили меня с Ричардом Львиное Сердце и крестоносцами. Мое внимание привлек костюм Марии-Антуанетты, и мистер Герберт кратко изложил мне историю Французской революции, заинтересовавшей меня на всю последующую жизнь.

Впрочем, мистер Герберт говорил не только об отвлеченном, но и о личном. Он задавал вопросы о моей жизни, родителях, планах и надеждах на будущее. Кажется, он всерьез заинтересовался моей судьбой. Однажды он произнес: "Бедное, несчастное дитя!"

- Я счастливая! - испуганно возразила я.

Он печально покачал головой.

- Неправда. Я слишком хорошо знаю, что дети редко бывают счастливы. Их то и дело одергивают, разочаровывают, лишают иллюзий, им слишком часто лгут. Взрослые вспоминают свои ранние годы с нежностью, но, если честно, очень мало кто согласился бы снова стать ребенком. Детство может оказаться тяжелым периодом, омрачающим всю дальнейшую жизнь.