Читаем Параллельный человек полностью

Спираль лабиринта блестела на матово-серых плитах, будто здесь только что проползла мокрица. Я слышал дыхание женщины, ощущал ее запах, бархатистую кожу. О, какое у меня обоняние! А тело все напряжено. Даже на расстоянии мы обменивались взглядами, а когда сжимались витки и были мы почти бок о бок — тогда пристально смотрели в глаза друг другу. На мгновение замираем. У нее во взгляде будто боль, поволока сомнения; боится раскрыть свои тайные мысли. Только сейчас заметил: одета кое-как. Издали гляделась богаче, чуть ли не синьорой. Вблизи оказалась обычной крестьянкой в черном платье, делавшем ее строже; на груди большая английская булавка, что всегда под рукой у сельских женщин, если вдруг юбка, блузка порвется или потеряется пуговица. Молча глядела она и вдруг заговорила, точно подтолкнул ее кто-то: та же история с рыжим котенком, вернее — встреча с девчонкой-подростком, дней десять назад. В тот день тоже была здесь, в лабиринте (назвала его — Крестный Путь), на покаянии (но какой грех замаливает, не сказала); вдруг словно из-под земли девчонка, лет двенадцати, вся в пыли, босиком. Вышагивает по плитам, озирается по сторонам, будто ищет. Улыбка увильная, как у таракана. А глазки невинные, беззащитные. Спрашивает: не видала ль я где котеночка, рыженького. Нет, отвечаю, не видела. Она в кусты, все перешарила, снова ко мне и на пол легла. Я на коленках — ползу, молитву нашептываю; она рядом, на животе елозит и глаз с меня не спускает. Все нудит: может, видела где котенка, рыженького. Спокойно так отвечаю: нет, мол, не видела. Через некоторое время — опять за свое: может, видела. Замучила совсем, но я виду не подаю; она как ни в чем не бывало — в глаза смотрит, пристально. Ухмыляется, губу облизывает. Одно слово — ангелочек. Только недобрый. Женщина прервала свой рассказ и сказала вдруг:

— Ты такой же.

— Какой?

— Глаза у тебя, как у нее.

Растерялся я: мне и правда собственное тело не подчинялось. Я смотрел на нее с вожделением.

— Постой, — говорю я ей тоже на «ты».

Но она уже поползла. Пятка в пыли, нога стройная, колено, скользящее медленно по каменной плите, упругие тяжелые бедра. Под тонким платьем колышется тело. Глазами пожираю ее. Неподвижны лишь плечи, руки скрещены на груди. Густая копна волос, рыжеватая прядь прикрывает глаза. Переглянулись, рот у нее полуоткрыт, губы шевелятся — говорит что-то, но я не слышу. Поскорей в параллельный виток спирали. Поравнялись; я спросил снова на «вы»:

— Вы что-то сказали?

— Когда?

— Только что. Я думал, вы мне что-то сказали.

— Я молилась.

— Нет, это другие слова.

— В каком смысле?

— Не из молитвы слова.

— Какие слова?

— Уличные. В общем, скверные.

Быть может, мои губы сами сложились в слова, что были у нее на уме.

Не исключено. Но ведь это она как бы произнесла их, вот отчего я пришел в возбуждение.

— Слова на меня не действуют.

— Не верю.

— Попробуйте какое-нибудь.

— Какое?

— Самое скверное.