Читаем Para Bellum полностью

До улицы Кирова они не дошли – нырнули в какой-то не то проулок, не то вообще ход, заманивавший вроде бы в сторону Лубянки, но, будто испугавшись, круто сворачивающий назад к Сретенке, потом закручивающий петли и вихляющийся, как задница «Восьмого марта»[14]. Когда Виктор полностью потерял направление, «шестёрка» нырнул в неприметную калитку в покосившемся некрашеном заборе и поманил за собой.

Во дворе нарисовался крепкий и немаленький, комнат на восемь, каменный дом с прочной даже на вид узкой дверью и таким же крылечком перед ней. Филёнка распахнулась, как только перед нею оказался «окольцованный». Он шагнул внутрь, Куцубин за ним. Сопровождавшие остались на холоде.

Внутри было натоплено до полной духоты. Узкий, в ширину филёнки, коридор, как и проулок, резко сворачивал то влево, то вправо. В толстых стенах через неравные промежутки были выбраны глубокие ниши, некоторые из них полузатянуты вылинявшими занавесками. Нападающие будут вынуждены пробираться гуськом, друг другу в затылок, а защитники строения спокойно воткнут заточку или финарь в бок любому или жахнут из волыны, и ваших нет.

Наконец проход растроился. Тоже разумно, решил Виктор, поди угадай, куда бежать. Не хавира, а стол напёрсточника, только вместо горошины – драгоценное тело и ещё более драгоценная голова одного из двенадцати человек, чьё слово может начать или предотвратить войну между правильными ребятами во всей, страшно подумать, столице нашей Родины.

«Шестёрка» уверенно свернул налево, потом юркнул направо в открывшийся лаз между проходами, вывернул не то в центральный, не то вообще в крайний коридор по правой руке и тихо стукнул в дубовое полотнище. Выждал с минуту и толкнул его, вошёл и поманил за собой Виктора. Куцый глубоко вздохнул и сделал, как написали бы в дамском романе, судьбоносный шаг.

Чтобы попасть на самый верх любой социальной пирамиды, нужно быть особенным. Самое важное из потребных качеств – готовность на всё, буквально на всё. От – родную маму продать, выкупить и снова продать, но уже дороже, до – публично облизать самые волосатые места волосатого дяди. Далее идёт ум – только дурак может поверить, будто выбиться в начальники может дурак. Другое дело, что здесь речь идёт о весьма своеобразной «соображаловке». Она позволяет оценить опасность, быстро найти кого-то, кого можно скормить вместо себя уже прыгнувшему хищнику. Одним из важнейших слагаемых такого мы́шления является полная бессовестность и неспособность к любым эмоциям: избранники судьбы любят только собственных детей, да и то до определенной черты. Чтобы превратиться в «бугра» в обычном мире, названного, пожалуй, достаточно. Что-либо знать и разбираться хоть в какой-либо деятельности здесь не обязательно. При любом строе в России первые лица с равным успехом командовали прачечными и академиями наук, образованием и похоронными бюро, вооруженными структурами и медициной. А уж партийные бонзы возглавляли всё и управляли отраслью, не всегда умея правильно выговорить её название.

В подпольном мире власть устроена точно так же. Только в наши дни, когда народ увидел, что власть и криминал едины, обнаружилось и небольшое несходство. В бандитской среде пахан обязан во всех тонкостях разбираться в порученной ему работе. Ведь перевод на другое место службы тут сильно зависит от достигнутых на прежней стезе результатов, а увольнение подписывается не пером, а «пером». Поэтому уровень квалификации руководителя в «хтоническом» мире не в пример выше.

Автор (сочинители детективных романов до этого термина ещё не добрались, потому стоит пояснить, что на языке тюрьмы и улицы это главарь преступной группы, чуть повыше авторитета, чуть пониже вора в законе) Ролен Михайлович Длугий был плотным человеком около метра шестидесяти сантиметров ростом. Он имел обыкновение носить приличные костюмы и белоснежные рубашки с галстуками. Широкое мясистое лицо его не выражало ничего. Улыбался он редко – не желал показывать частокол серых зубов, крепко прореженных временем и ходками в зону.

Среди элиты столичных воров он был известен как «Ролик». К его мнению прислушивались. Не в последней степени этому способствовало обстоятельство, что при необходимости «держать руку» Ролика в белокаменной готовы были три-четыре сотни гопников и прочих работников финки и кастета.