Читаем Папийон полностью

Вчера на остров Дьявола приехал доктор Жермен Жибер. Море было тихим и, воспользовавшись этим, с ним прибыли и комендант Руаяля с супругой. Она оказалась первой женщиной, чья нога ступила на остров Дьявола. Если верить коменданту, то ни один штатский тоже никогда не бывал на этом острове. Я проговорил с Жюльетт больше часа и даже сводил показать скамейку Дрейфуса, где некогда этот офицер Французской армии, ложно обвиненный в шпионаже в пользу Германии, сиживал, глядя на океан, отделяющий его от родины, что отвергла своего сына.

— Если бы этот камень, такой гладкий и отполированный, мог рассказать нам, о чем в те минуты думал Дрейфус, — сказала она и погладила камень — Папийон, мы наверняка видимся с тобой в последний раз. Ведь ты сам сказал, что скоро снова собираешься бежать. Буду молиться, чтобы побег тебе удался. Но перед тем, как тронуться в путь, прошу тебя, приди сюда и присядь на эту скамейку. Присядь на минутку, погладь и попрощайся с ней.

Комендант разрешил мне посылать врачу рыбу и лангустов. Сантори был не против.

— Прощайте, док, прощайте, мадам! — Я долго махал рукой уплывающей лодке. На прощанье мадам Жибер одарила меня многозначительной улыбкой, словно хотела сказать: «Помни о скамейке, и мы тебя не забудем». Скамейка Дрейфуса находилась в Северной части острова на высоте сорока метров над уровнем моря. Это каменное сиденье, на котором невиновный и все же осужденный Дрейфус некогда черпал силы, чтобы продолжать жить, невзирая на все обстоятельства, сложившиеся не в его пользу, служило мне примером. Скамейка учила меня не сдаваться, пытаться снова бежать. Да этот гладко отполированный камень высоко над скалистым берегом моря должен дать мне новые силы. Ведь Дрейфус не пал духом, он боролся за свою реабилитацию до самого конца. Правда на его стороне был еще и Золя со своим «Я обвиняю», и все же я уверен — именно личное мужество удержало его от того, чтобы в какой-то момент, отчаявшись от несправедливости, броситься с этого обрыва вниз. И я тоже должен держаться и раз и навсегда оставить эту мысль: «Или удачный побег, или смерть». Я должен быть уверен в том, что рано или поздно обрету свободу.

Проводя долгие часы на скамейке Дрейфуса, я предавался воспоминаниям и размышлениям о счастливом будущем, которое ожидает меня на свободе. Иногда яркий солнечный свет и серебристый блеск волн слепили и резали глаза. Я так долго глядел на море, что знал теперь наизусть каждый изгиб берега, каждый всплеск и поворот прибоя. Неутомимое море швыряло и било валами о скалы. Оно облизывало и обтачивало камни, словно внушая острову Дьявола: «Убирайся! Тебе пора исчезнуть. Ты стоишь на моем пути к материку, ты мне его преграждаешь. Изо дня в день я бьюсь и буду биться о твои скалы, откалывая, отщипывая от них по кусочку и никогда не сдаваясь». Когда поднимался шторм, море обрушивалось на берег уже со всей яростью, разбивая и смывая все, что только могло смыть и разрушить.

Именно в один из таких моментов я сделал одно очень важное открытие: прямо под скамейкой волны налетали на берег, разбивались об огромные гребенчатые валуны и, сердито шипя, отползали обратно. Тонны воды, которые море обрушивало на остров, не находили выхода — их зажимали две скалы, образующие подобие подковы метров пять-шесть в поперечнике. Над этим местом круто вздымалась скала, и вода не находила иного пути, как только выплеснуться обратно в море.

Это было крайне важное наблюдение, так как я собирался выброситься в море в тот самый момент, когда очередной вал разбивался о берег и наводнял «подкову», после чего вода вне всякого сомнения должна была вынести меня в открытое море.

Я уже знал, где раздобыть несколько джутовых мешков — в свинарнике их полным-полно.

Прежде всего надо правильно все рассчитать. Самые высокие волны и сильные приливы бывали в полнолуния. Значит надо ждать полнолуния. Я запрятал крепко сшитый мешок с кокосовыми орехами в некое подобие грота, который можно обнаружить, только погрузившись в воду. Я наткнулся на него случайно, когда однажды ловил лангустов. Они висели на потолке пещерки, воздух в нее проникал лишь при сильном отливе. В другой мешок я положил камень весом килограммов тридцать пять — сорок и привязал его к первому. Поскольку я собирался отправиться в плавание не с одним, а с двумя мешками, и сам весил около семидесяти килограммов, все уравновешивалось.