Читаем Папийон полностью

О подготовке бунта я не вымолвил и слова, создавалось впечатление, что здесь об этом совсем не знают. А может, эта идея их уже больше не греет? До мятежа ли, когда такой тяжкий труд выпал на их долю. Они вынуждены тянуть свою лямку в прямом и переносном смысле слова, тянуть точно бурлаки. Каторжники таскали здесь огромные каменные глыбы, предназначенные для строительства в море закрытого бассейна. Камень хорошенько обматывали цепями, в одном месте прикреплялась цепь подлинней — 15–20 метров, и заключенные, встав с обеих сторон цепи цепляли крючьями каждый за одно из звеньев, причем крючья эти были прикреплены у них к некоему подобию сбруи, обмотанной вокруг плеч и туловища. Словно лошади-тяжеловозы, волокли они глыбу к нужному месту, в жару, под палящим солнцем. Кошмарная работа, просто ужасная.

Внезапно со стороны пристани грянули выстрелы — из ружья и револьвера. Я тут же понял — кретины начали свое черное дело. Интересно все же, кто берет верх? Лежа в гамаке в бараке, я даже не шелохнулся. Кругом послышались возгласы:

— Это же бунт!

— Бунт? Какой еще бунт?

Я нарочито подчеркнуто показываю всем, что понятия не имею, о чем они толкуют.

Жан Карбоньери, который не вышел сегодня на работу, приблизился ко мне бледный, точно мертвец, и прошептал:

— Папи, это бунт… Я ответил холодно:

— Какой еще бунт? Ничего не знаю!

Выстрелы не смолкали. В барак вбежал Придурок Пьеро.

— Начался бунт! Но сдается мне, дела их плохи. Вот чертовы придурки! Папи, а ну доставай нож! Перережем их как можно больше, пока нас не задавили!

— Да, — повторил Карбоньери. — Поубиваем гадов, и чем больше, тем лучше!

Чиссилья достал бритву. В руке каждого появилось по раскрытому ножу. Я сказал:

— Бросьте заниматься ерундой! Сколько нас здесь?

— Девять.

— Вы, семеро, бросайте ножи! Первого, кто поднимет руку на фараона, прикончу самолично! Не хочу, чтоб меня пристрелили в этом бараке как кролика. Ты что, замешан в этом деле?

— Нет!

— А ты?

— Тоже нет.

— А ты?

— Понятия не имел.

— Тогда порядок. Никто из нас ничего не знал об этом бунте. Поняли?

— Да.

— Если кому-то придет в голову протрепаться, пусть знает, ему конец! А теперь быстро кидайте оружие в коридор. Они скоро будут здесь.

— А если верх одержат каторжане?

— Тогда пусть поступают, как считают нужным. Пусть попробуют смотаться. Лично я не собираюсь бежать таким способом. А вы?

— Мы тоже, — хором ответили мои товарищи, в том числе и Жан Карбоньери.

Что касается меня, то я и вида не подал, что хоть что-нибудь знаю, тем более что выстрелы вскоре прекратились, а это могло означать одно — заключенные проиграли.

И действительно, то страшное побоище, которое они запланировали, не могло окончиться так просто.

В лагерь ворвались фараоны. Они мчались, как безумные, колошматя всех направо и налево прикладами, дубинками и просто ногами, и распихивая заключенных по баракам. Гитары, мандолины, шахматы, лампы, табуретки, бутылки с маслом, сахар, кофе — все было разбито и растоптано. Они уничтожали весь наш жалкий лагерный скарб, который по уставу запрещалось держать в бараках.

Грохнуло еще два выстрела, судя по звуку, из револьвера.

В лагере было восемь бараков, они прошлись смерчем по каждому, избивая заключенных прикладами. Какой-то голый каторжанин выскочил из дверей и помчался к капралу, за ним погнались фараоны, продолжая лупить его что было сил.

Вот они уже совсем рядом, справа от нас, в седьмом бараке. Мы стояли и ждали каждый на своем месте. Из тех, кто вышел на работу, в барак не вернулся никто. Мы стояли и молчали. В горле пересохло, и я успел только подумать: «Не дай Бог кому-нибудь из этих типов придет в голову воспользоваться ситуацией и прихлопнуть меня под горячую руку!»

— Идут! — шепнул Карбоньери, трясясь от страха. Они вломились в барак, человек двадцать, если не больше, с ружьями на изготовку.

— Эй, вы! — взревел Филлисари. — Это как понимать? Еще не разделись? Чего ждете, крысы? Перестреляю всех, сволочи! А ну, скидывай барахло, не будем же сдирать тряпки с трупов!

— Господин Филлисари…

— Заткнись, Папийон! Не время просить пощады! Поздно. Слишком уж подлую штуку вы задумали. Тут ведь самые отпетые в лагере, без вас наверняка не обошлось!

Глаза его, готовые вылезти из орбит, налились кровью.

— Все, крышка! — шепнул Пьеро, Я решил рискнуть.

— Странно, что такой человек, как вы, тем более бонапартист, грозит наказанием совершенно невиновным людям. Хотите стрелять, стреляйте, но только без лишних слов, мы обойдемся без них. И стреляйте скорее, на черта нам сдалась такая собачья жизнь! Я-то думал, вы человек, старина Филлисари, но, вижу, ошибся. Валяй! Даже видеть не желаю, как вы будете палить, повернусь спиной. Повернитесь и вы спиной к этим душегубам, ребята, тогда они не смогут сказать, что это мы первыми напали на них.

И все мы как один повернулись спиной к фараонам. Они смешались от этого неожиданного поворота событий, тем более что, как я позже узнал, Филлисари уже застрелил двоих заключенных в других бараках.

— Ну, что еще скажешь, Папийон?

Я ответил, стоя лицом к стене: