Читаем Паноптикум полностью

Взгляды гостей устремились на золотую цепь, они почувствовали, что в этот момент стали свидетелями торжественного события. Госпожа Ковач раскрыла от удивления рот. Мясник Янош Шобер застегнул цепь у нее на шее. Бакалейщик даже чавкнул от удовольствия. Господин Ковач выпятил грудь и оперся кончиками пяти пальцев о стол.

Шея у госпожи Ковач была жирная и дряблая (очевидно, муж не слишком холил эту часть ее тела), и золотая цепь обвилась вокруг нее, как веревка, крепко привязав госпожу Ковач к ее мещанской жизни. Последним из гостей уходил домой мясник, не преминув отпустить еще одно игривое словечко из запаса полузабытых анекдотов о прелестях брачной ночи.

— В таких случаях пятнадцать лет… — сказал он, прищелкнув языком, и вышел на темную лестницу.

— О господи… Куда уж нам… — захихикала госпожа Ковач, вторя игривому тону Шобера, и, проводив его, заперла дверь.

— Не нравится мне твой смех… — сказал господин Ковач столь же внезапно, сколь неожиданным было для него глупое хихиканье жены.

Госпожа Ковач вымыла стопки. В этом ей помогала Мари — шестнадцатилетняя девушка; по словам хозяйки, она была хорошей прислугой, но, несмотря на это, госпожа Ковач собиралась рассчитать ее каждого пятнадцатого числа.

Каждое пятнадцатое число Мари просыпалась с сильным сердцебиением, смутно ожидая осуществления угрозы своей хозяйки. Госпожа Ковач держала Мари в неуверенности и страхе до полудня, и только когда девушка подавала суп на стол, хозяйка сухо бросала ей:

— Можешь остаться!

Госпожа Ковач не любила натаскивать новых служанок и часто говорила госпоже Шмальбах, жене бакалейщика:

— Ненавижу ее, но пусть уж остается. Она знает наши привычки, знает, где стоят домашние туфли моего мужа, а ведь для того, чтобы научить другую, сколько соли надо класть в суп, можно охрипнуть от крика. Кроме того, она не ворует, а это тоже что-нибудь да значит.

— Это большая редкость, — соглашалась госпожа Шмальбах. — Моя крадет.

— И вы ничего не предпринимаете?

— Ничего. Когда она наворует у меня достаточно, я выкрадываю у нее все обратно.

Вечером после юбилейного празднества господин Ковач пристально разглядывал раздевающуюся жену. Хотя он и знал, что его супруга не принадлежит к той же категории женщин, что Грета Гарбо, но все-таки с самодовольством частного собственника уставился на круглую подвязку жены, сдерживающую чулок у колена.

Оба они ухмылялись глупо и смущенно, так как считали любовь несерьезным занятием. Но в конце концов двойной юбилей основания магазина и бракосочетания является вполне убедительным поводом для того, чтобы позволить себе некоторые вольности.

Улегшись в постель, они долго разглядывали золотую цепь.

— Прекрасная вещь! — сказала жена. — На самом деле прекрасная. И какая тяжелая! Сколько граммов?

— Много, — ответил муж и удовлетворенно почесал волосатую грудь.

— Какой пробы? — спросила опять жена.

— Высокой… — ответил муж и прищурил глаза.

Жена долго еще рассматривала золотую цепь, а муж рассматривал жену.

У госпожи Ковач никогда не было личной собственности, зато у нее были свои привычки. Одна из них заключалась в том, что, отправляясь на сон грядущий, она всегда смотрела на цветную фотографию, подаренную ей супругом в те дни, когда он был еще женихом. На портрете в золотой рамке господин Ковач был запечатлен в торжественной позе у круглого стола, с тростью и цветком в руке. Однажды, это было лет десять назад, госпоже Ковач пришло в голову, что, лежа в постели под таким снимком, нельзя и подумать об измене мужу. Небесно-голубые глаза Ковача победоносно смотрели с портрета, подчеркивая мужское превосходство их обладателя. Жена уважала этот взгляд, говоривший ей о добродетельной жизни мужа. Вообще же она больше любила копию, чем оригинал. Господин Ковач уже давно из мужа стал просто спутником жизни. А с фотографии на нее смотрел совсем другой мужчина: он не плевал в носовой платок, не ругал по целым дням трамвайное движение, не ворчал, получая счета за газ и всякие иные, у него не пучило живот, даже если он ел шпинат, и он не вскакивал по ночам из-за приступов астмы.

Этот голубоглазый, тщательно отретушированный под добродетель мужчина, красовавшийся в костюме со стоячим воротничком перед колоннами, которые, по мнению фотографа, должны были изображать ионический и дорический стили сразу, на самом деле производил впечатление воинственного петуха.

На другой день после юбилея было воскресенье, и госпожа Ковач, надев на шею золотую цепь, гоголем прошлась по улице Петерди.

— Не правда ли, красиво? Что вы об этом скажете? Пятьдесят граммов! Семьдесят граммов! Червонное золото! Бог ты мой… Он ведь обожает меня… Замечательный муж… мы живем с ним, как пара голубков… И вы знаете, я всегда мечтала именно о такой цепи, такой массивной, по-настоящему солидной золотой цепи. Мне никогда не нравились эти тоненькие цепочки, годные лишь для медальонов, как у девушек, идущих к первому причастию…

Чем больше знакомых встречала госпожа Ковач на улице, тем больше становился вес ее цепи, выраженный в граммах.