Читаем Панк-хроники советских времен полностью

Для тотального контроля миграции населения и прекращения передвижения людей с места на место была придумана «прописка» — штамп в паспорте с постоянным адресом. Милиция имеет право арестовать вас, если у вас нет паспорта (как “Auswice” в Германии во время нацизма) и может держать вас в тюрьме до тех пор, пока не установит, кто вы такой. Следующий вопрос обычно звучал так: “Какого хрена вы оказались в Таллине или в Кишиневе, если вы прописаны в Москве или в Подольске?

Знаменитое пролетарское выражение «кто не работает — тот не ест» также использовалось для контроля миграции населения. Место работы помогало контролировать передвижение. Так, если вы не предъявите справку от работодателя, что вы трудоустроены в настоящее время, вы также можете оказаться в тюрьме или в психушке. По Советскому трудовому законодательству, если вы не работаете более шести месяцев, вы преступник. Неважно, что рабы в советских лагерях работали чертовски тяжело, но все равно они не ели. Как ни крути, какая же это справедливость? В какой-то момент моего друга, диссидента Александра Шатравку, начали кормить маслом и молоком в течение целого месяца, прежде чем его выпустили из тюрьмы, чтобы он не выглядел таким изможденным перед иностранными журналистами.

После того, как Степан выпил залпом стакан фиоле-того портвейна, он прочел «Гамлета» в переводе русско-советского поэта Бориса Пастернака, известного в Америке своей книгой, а затем фильмом» «Доктор Живаго».

«Проглило что-то в датском королевстве!» Это было определенно своевременно. Затем он продекламировал дореволюционный перевод Рембо на русский язык. Тогда я еще не знала, кто такой Рембо. Степан сказал мне, что он французский поэт-символист, и строки, которые он читал, были из его стихотворения «Бродяги». Я недавно перечитала её, переведенную на английский язык Луизой Варезе с французского. Это звучит примерно так:

«Жалкий братец! Какими ужасными ночами я обязан тебе! Я не был пылким. Я играл твоей немощью. По моей вине мы все теперь должны вернуться в изгнание и в рабство».

Затем Буба-Символист с фиолетовым от портвейна усами продекламировал раннее футуристическое стихотворение русско-советского «поэта революции» Владимира Маяковского, которое мне понравилось. Стихи Маяковского резко отличались от всех других. Маяковский не боялся употреблять грубый русский сленг, на котором люди действительно говорили большую часть времени. Он воспринял революцию, как новое начало в искусстве, а не в политике. Для него важнее было то, что революция была не только обещанием социальной справедливости, но и возможностью для рождения новых форм и жанров в искустве. Он был настоящим новатором в поэзии. Кажущаяся вульгарность нисколько не унизила его поэзии, а даже наоборот — добавила стихам вес и оригинальность.

Символист прочитал:

— Я тут же смазал карту будня, плеснувши краску из стакана.

Я показал на блюде студня косые скулы океана.

Потом они спорили о Сартре, о котором я слышала, но понятия не имела, как интерпретировать сюрреализм или абсурдизм. Сюрреалистический мир СССР смешивался с эфемерной реальностью и был взаимозаменяем в повседневной жизни. Абсурд всегда присутствовал в русской и советской культуре. Гоголь, Хармс, Шемякин, Булгаков. Это когда реальное становится нереальным, а нереальное вдруг становится реальностью.

Большую часть времени я держала рот на замке — слушала этих двух семнадцатилетних подпольных интеллектуалов.

— Теперь твоя очередь, — они оба вдруг посмотрели на меня.

Я должна была что-то делать. Выхода не было! Я встала на стул в кухне и начала декламировать эскимосскую народную сказку о надежде.

«Я поистине самый лучший охотник на оленей — там, на равнине, где лежат валуны. Каждый день я прихожу сюда, и стреляю своими стрелами, туда на равнину, где лежат валуны. Руки у меня слабые, как лапки пуночки, но я все равно прихожу и стреляю своими стрелами туда на равнину, где лежат валуны. Потому что однажды один из этих валунов превратится в оленя, и тогда я стану поистине великим охотником — там, на равнине, где лежат валуны».

Они выглядели озадаченными. Степан сказал:

— Ну, ладно, хоре. Давай, старуха читай свои стихи, я знаю, что ты пишешь.

Я отважилась и прочитала два коротких стихотворения. Одно называлось «В утробе»:

Другое было без названия: