Здесь Петр II сел на вызолоченных императорских креслах, поставленных на возвышении под бархатным балдахином, убранным золотою бахромой и с такими же кистями; по правой стороне этого возвышения сели на стульях герцогиня Анна Петровна, ее муж, великая княжна Наталья Алексеевна и великий адмирал граф Апраксин; по левой стороне разместились, также на стульях, цесаревна Елизавета Петровна, князь Меншиков, канцлер граф Головкин и князь Дмитрий Михайлович Голицын. Остерман – болезнь которого прошла мгновенно после того как он узнал через посланное его шурином Стрешневым письмо о назначении Петра императором – поспешил во дворец и, войдя вместе с другими в залу заседания Верховного тайного совета, стал в качестве бывшего обер-гофмейстера великого князя справа подле императорского кресла. Все прочие оставались на ногах, за исключением архиепископа Ростовского Георгия Дашкова и фельдмаршала Сапеги, которые также «были почтены стульями».

Когда все заняли указанные им места, секретарь Верховного тайного совета Степанов еще раз прочел завещание покойной императрицы, и затем совет постановил:

Протокол этот был подписан не одними членами Верховного совета, но и всеми лицами, находившимися в собрании.

В длинном ряду подписей стояла седьмою подпись Сапеги, подписавшегося по-польски Jan Sapieha.

В тот же вечер кабинет-секретарь Макаров известил главноначальствовавшего в Москве старика графа Мусина-Пушкина, что

<p>XXVIII</p>

В 1717 году в газетах Западной Европы, обращавшей уже внимание на Россию и в особенности на прославившегося, а отчасти и лично известного европейцам ее государя Петра I, сообщались сведения о разладе его со своим старшим сыном, царевичем Алексеем, который убежал от грозного отца и отдался под покровительство римско-немецкого императора Карла VI, женатого на родной сестре умершей уже жены царевича, Софии-Шарлотты, принцессы Брауншвейг-Вольфенбюттельской.

«Кажется, что наступают для меня благоприятные конъюнктуры», – подумал, прочитав это известие, бывший в то время в Гамбурге русским резидентом Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Он заходил по своему кабинету все более и более ускорявшимися шагами. Волнение его возрастало, но вскоре оно несколько утишилось, и он, присев к письменному столу, стал писать по-латыни письмо, с таким обращением к тому лицу, которому оно предназначалось:

Затем излагалось следующее: