Читаем Падшая женщина полностью

А ведь она так мечтала об этой поездке. Так ей хотелось подняться по крутым ступенькам, подышать воздухом, в котором была разлита благодать, попросить о прощении, о снисхождении, о милости. И вот как все получилось. Лариса вышла из церкви опустошенная, едва не упав с лестницы. Уехала домой, так и не обретя покоя, не отдав реке свои беды и горести, чтобы та унесла их далеко-далеко. Наверное, все дело было в том, что Лариса перестала верить в Бога. Не было у нее таких грехов, чтобы расплачиваться. И ноша, которую она несла, была ей не по силам. И терпения не хватало. Не могла она благодарить за еду, за кров, за каждый данный день. Не могла и не хотела. Не за что благодарить. Только одна добродетель осталась у нее от прошлой жизни – смирение. Только оно тоже не от любви пришло, а от желания спасти свою шкуру, животное желание, физическое, а не духовное. А души-то ведь тоже никакой не осталось. Выкипело все, как чайник, оставленный на плите. Только обугленное донышко, которое никакой тряпкой не ототрешь, как ни старайся. Проще выбросить.

Лариса знала, что ее уже не спасти никакими молитвами. Не узнает она, что такое покой. И Ванечку тоже не спасти. От родных родителей ничего не взял, а от чужого человека – считай, все. Вот и верь после этого в кровное родство. Лариса и не верила.

Ванечка повторял судьбу Захарова. Учился средне, учителя его скорее не замечали. Ваня отсиживался, отмалчивался. Затаился, как будто ждал своего часа. Способностями не блистал, но умел, если надо, отличиться – закладушничал по мелочам, доносил на друзей, унижал тех, кто был не в силах дать отпор, тех, кто слабее. Ну и пользовался своей безнаказанностью – положением отца. Вот папой Ваня очень гордился. Если чувствовал за собой вину, вскидывал голову и становился один в один Захаров – глаза как будто мутное стекло. Ну и злопамятный был, тоже в Захарова. Всех своих обидчиков помнил, даже в блокнот специальный записывал. Лариса однажды нашла этот блокнот, и ей нехорошо стало – там все было разграфлено по датам, фамилиям и проступкам. Кто что когда сказал и какое наказание ему за это полагается. Ваня, судя по записям, мечтал всех обидчиков или расстрелять, или в тюрьму посадить. Лариса уже давно не знала – ее это сын или нет. Может, Захаров и ребенка подменил, когда она в больнице была? Откуда в ее сыне столько ненависти? Нет, это не ее ребенок. Она не могла такого родить. И Ваня – не сын Петра. И, как ни странно, это потрясение, придуманная история о том, что Ваня – не ее родной ребенок, принесла Ларисе хоть относительный, но покой. Она для себя решила, что ее сын – добрый, хороший, отзывчивый мальчик – где-то живет, в другой, хорошей семье. Пусть это было кощунством – отречься от собственного ребенка, но Ларисе так было легче. Да, она не пыталась перевоспитать Ваню, не наказывала его, не была для него полноценной матерью, которая могла указать ему верную дорогу, отругать, когда надо, пожалеть, похвалить. Она не была ему матерью вовсе, говоря откровенно. Нянькой, воспитательницей, но не более. Лариса не вдохнула в него чистый воздух, не отогрела сердце, не вложила в душу мешочек, в котором были зашиты все самые лучшие качества. Не дала ему ничего из того, что должна была дать мать. Она только кормила, одевала, обстирывала и не вмешивалась. И вот получила результат. Но только не ей за это расплачиваться. Не ей, Захарову. Каждый день, каждый прожитый час Лариса ждала, что мужа постигнет кара. Пусть не божья, а человеческая. Она ждала, что по законам природы, человеческим законам, зло, которое он сотворил, к нему обязательно вернется – болезнями, хворями, трагедиями, бедами, да чем угодно. Но шли дни, недели, месяцы, годы, а он жил и ничего с ним не случалось. После того инсульта даже простуда его не брала. Как будто заговоренный стал. Лариса смотрела на себя в зеркало – голова стала совсем седая, она не красила волосы намеренно, надеясь на то, что смерть ошибется и заберет ее, как старуху, пораньше. А Захаров приобретал вес, значимость. И вот он уже стал уважаемым человеком в поселке, к которому все приходили за советом. Уходили в могилу те, кто знал его другим, молодым, те, кто помнил историю с Петром. Все они уже лежали в земле – одного за другим хоронили, а Захаров жил и даже не кашлял. Но это было позже.