«Боевой петух» находился недалеко от форума. Был базарный день, и на форуме стоял шум и гам. Покупатели спорили с продавцами; ремесленники, не оставляя своей работы, громко расхваливали свои изделия; праздные гуляки бродили взад и вперед, перекидывались фразой-двумя со встречными или, задержав знакомого, отводили его в укромное место и начинали оживленный тайный разговор. Никию казалось, что все это он уже видел, но в каком-то давнем, полузабытом сне. Вот медник постукивает палочкой по своим котелкам и мисочкам — так он стучал и раньше, только раньше это был бородатый старик, а теперь это юнец без усов и без бороды; тут вот сидела торговка с маленькими круглыми хлебцами — дедушка всегда покупал ему хлебец, — хлебцы такие же, но торгует ими не старушка, а пожилой мужчина. В одном углу портик был отделен от площади занавеской; занавеска была откинута; у колонны стоял мужчина в плаще, с длинными волосами и бородой; возле него высокий юноша сек розгой мальчика; учитель спокойно отсчитывал удары; визг и вой провинившегося покрывали все голоса. «Не чета Бетуле», — с нежностью подумал Никий о своем новом друге. Вдруг он остановился как вкопанный. Мальчик немногим его старше сидел против конной статуи и рисовал ее… Статуя словно спускалась к нему, на его доску. Никий замер. Вот оно… Вот зачем он сюда шел! «Ты будешь художником и расскажешь о нас», — прозвучали в его душе слова Евфимии. Да, да! Скорее к Онисиму! Ощупав за пазухой два письма (Бетула прибавил к письму Мерулы еще свое), он кинулся с форума искать колодец с рельефным изображением кувшина, который опрокинул петух, налетел на какую-то женщину, бурно торговавшуюся за кусок сукна, подхватил на руки Келтила, очень уж заговорившегося с лохматой собачонкой слепого, пробежал по улице направо, завернул за угол и прямо перед собой увидел колодец.

К колодцу вел тупичок. Никий спустил на землю Келтила и пошел медленно, оглядывая обе стороны тупика. В конце, замыкая его, стоял небольшой одноэтажный домик под старой черепицей; за забором росло высокое дерево; ветви его свисали над улочкой. Никий подошел к дверям… Дома ли Онисим? Или хотя бы его жилец? Красивый молоток… деревянная ручка с резьбой… красивый узор… «Я думал, кроме Тита, никто так не сумеет». Никий взял молоток, закусил губу и стукнул — громко, твердо, решительно. Келтил залился звонким, требовательным лаем. Послышались знакомые стремительные шаги. Дверь распахнулась — на пороге перед мальчиком стоял Тит.

Падение Икара

По одной из главных улиц Помпей шел высокий молодой человек. Его плащ был перепачкан красками и глиной; не чище были и руки. Он шел медленной, усталой походкой, ни на что, казалось, не глядя.

Квадратное, чисто италийское лицо не было, по римскому обычаю, выбрито; усы, более длинные, чем полагалось для грека, спускались на короткую курчавую бородку. «Похож на Спартака», — перешептывались помпейские матроны, со страхом вспоминая великого предводителя рабов. (Восстание Спартака было у всех в памяти; не прошло еще и десяти лет после него.) Многие здоровались с юношей и рассказывали тем, кто его не знал, что это большой художник и скульптор, что он долго учился, был в Греции, в Афинах и на Родосе и что греческие мастера — а кому и судить, как не им, — очень хвалят его работы. На краю города у него собственный дом; небольшой, правда, но хороший, приличный дом. Он живет вместе с дядей — стариком, тоже художником. «Зайди к нему, посмотри его произведения».

Никий долго бился над головой Критогната и Дионисия. Он вспоминал свои детские слезы над портретом Аристея. Они были не последними в трудном пути прилежного ученика и вдохновенного мастера, но на этом пути была не только горечь поражения, была и радость победы. Ему удалось показать душу дорогих людей: ясную мудрость Дионисия и его любовь к людям, которая управляла всей его жизнью; скорбное достоинство Мерулы; детскую доброту и стойкую верность Аристея; высокое благородство Критогната, спокойно принявшего смерть за других. Никий на всю жизнь запомнил его лицо таким, каким он видел его в минуту расставания. Что озаряло его? Никий долго думал над этим и наконец понял и почувствовал: это была радость подвига, торжество жизни над смертью. И как ни различны были лица всех четверых, все они светились этой радостью.