Читаем Падальщик полностью

— Знаете, — он поднял лицо и улыбнулся, — как в старину в Италии делали массивные скульптуры из бронзы? Их делали так называемым «методом вытеснения». Для этого сначала создавалась полномасштабная копия скульптуры из воска; ее обмазывали глиной; затем глину обжигали, и она затвердевала. После, через специальное отверстие в глине в форму заливали жидкую бронзу. Раскаленная, бронза расплавляла воск внутри, и он выходил из формы из другого отверстия, проделанного в глиняной оболочке снизу. Так происходило до тех пор, пока вся форма не заполнялась бронзой, а весь воск не оказывался «вытесненным».

Девин помедлил.

— Так вот, Евангелие и прочие «мягкие» для ваших строгих ушей бизнесменов и ученых духовные материи, я потихоньку, по мере хода презентации, буду вытеснять твердыми элементами рационального знания и логики. У меня поэтому к вам убедительная просьба: воспринимать приводимые в начале моего рассказа ссылки на предметы философские не более как попытку создать сначала из имеющегося понятного и гибкого материала некую форму, которую мы с вами в дальнейшем заполним вполне позитивным твердым содержанием.

Девин снова замолчал и посмотрел на зал. Зал утвердил метафору.

— Итак, вернемся к Библии. Она говорит нам о том, что некое «Слово», или, как мы его понимаем, единица кода, было «сначала», то есть еще до появления материальной Вселенной Ясно, что это было не «слово» человека, ведь человека тогда еще не сотворили, или, во всяком случае, он не появился. Чье же это было тогда слово? Существовал ли во Вселенной изначально некий язык-код, на который ссылается Библия?

— Подразумевается, Слово Бога, то есть мысль Бога, его замысел — ворчливо сказал один из сидящих на первом ряду гуру.

— Очень хорошо! — кивнул ему Девин. — Так и есть. Изначально «Слово», от греческого Логос, — имело, помимо своего основного значения «лексическая единица», так же и значения „мысль», «смысл» и «истина». То есть «слово» было синонимом слова «истина». Значит Библия действительно предполагает, что в начале творения была некая истина, некий изначально заложенный в мироздание смысл. Это потом уже «словом» стали обозначать издаваемый человеком звук или набор звуков, — или некое сочетание изображенных на куске глины или коре дерева значков. В этих звуках и значках человек кодировал изначальное «слово» — истину. Предполагалось, что «слово» человека призвано передать Слово Бога вполне точно.

Он опять сделал паузу, потом продолжил:

— Итак, выходит, что язык есть рожденный людьми код, в котором они стремятся при говорении передать друг другу изначальную истину, выраженную мирозданием. Предполагается, что человек, говоря что-то, может легко и без потерь эту истину, так сказать, «упаковать» в слова, а слушающий может так же легко и без потерь «распаковать» ее.

— Простите! — раздалось из зала.

Самуэль разглядел в полутьме внизу здоровенного студента Рона, простака-йоркширца, пытавшегося выдать себя перед иностранцами за аристократа-интеллектуала.

— Простите, но с чего вы решили, что есть какая-то одна изначальная истина для всех? — задиристо спросил Рон. — У каж1ого истина своя, одну истину нельзя навязывать всем людям.

— Простите и вы меня, — склонил голову Девин. — И позвольте спросить вас: вы согласны с тем, что существует понятие лучшего по сравнению с хорошим? Или (что одно и то же) что существует понятие лучшего по сравнению с худшим?

Рон озадаченно открыл рот.

— Ну, положим…

— Но ведь, лучшее от хорошего отличается только расстоянием до идеала. Если бы не было идеала, мы не смогли бы отличить лучшее от хорошего. Именно об этом говорил немецкий философ Иммануил Кант, описывая свои категории «чистого разума„Для каждого сравнения большего с меньшим, лучшего с худшим обязательно нужен конечный идеальный эталон.

Рон что-то проворчал с места, но стало понятно: старика Канта он не читал.

Зато левее него проснулась вычислительная машина в прекрасной женской оболочке — Евгения Багдасарян. Самуэль помнил ее, — в какой-то его редкий визит в школу она помогла ему на перемене с задачкой по финансам.

— Понятия лучшее и худшее индивидуальны, при чем тут тогда универсальная истина, единый идеал? — спросила Геня. — Правильнее говорить, что идеал тоже для каждого свой.