Читаем Ожидание полностью

Мама с Сашей практически не разговаривала – как после папиной смерти. Хмурилась, уязвленно поджимала губы, проходя мимо, развешивая белье, наливая кипяток в заварочный чайник с красными маками. Отдирая пригоревшие картофельные дольки от исцарапанного дна сковороды. Вечерами она уходила в свою комнату – смотреть в одиночестве телевизор. Саша видела сквозь приоткрытую дверь, как ее желтоватое лицо озаряется то голубым, то красным светом; как в застывших глазах непрерывно играют блики. Мамин отрешенно-угрюмый, поникший образ контрастировал с ядреным сочным весельем на экране.

В маме явно глубоко засела свежая обида, превратившая остатки мягкого живого чувства к Саше в неподвижную льдину непонимания. В замороженную горькую пустоту. Она не могла смириться с тем, что родная дочь скрыла от нее беременность, а главное – у нее не укладывалось в голове, почему, зачем. И Саша, не желавшая продолжать глухой разговор о постигшем ее синдроме отрицания, приняла это отчуждение как нечто неодолимое, неизбежное.

Однако Левой мама занималась охотно и много. Переодевала, купала в пластиковом зеленом корытце, катала в коляске по двору. Задвинув шторы, терпеливо и ласково укачивала его среди мерцающего, зыбко подрагивающего полумрака комнаты. Даже предложила полностью взять на себя заботу о нем в дневные часы – чтобы Саша могла работать.

– Надо ведь как-то устраивать дальнейшую жизнь, – сказала она однажды за ужином, глядя в окно, на догорающий ярко-малиновый закат над проспектом Кирова. Механически стуча ножом о край тарелки, в которой лежало неразрезаемое сухое мясо. – Квартира твоя сдается, это хорошо. Но на один доход от нее не прокормиться и ребенка не прокормить. Ты ведь хочешь, чтобы твой сын в нормальных условиях рос? Чтобы у него все было? Значит, надо найти какой-то заработок. Как иначе-то? Я на пенсии, могу с Левой сидеть.

Саша бесчувственно покивала и спустя три дня вернулась к работе. Вновь поплыла по болотистой реке копирайтинга, правда, теперь уже на лодке фриланса: из рекламного агентства она с легким сердцем уволилась, когда собирала чемодан в Анимию. Каждое утро, покормив Леву и выпив оставленный мамой водянистый кофе, Саша включала свой старенький ноутбук – тяжело дышащий, теплый, почти живой. И принималась писать отнюдь не теплые и не живые, однако полезные, внятные, структурированные тексты. Продающие. Заказов было не слишком много, заработать достойных денег не получалось, но главное, что Саше не нужно было выходить из дома. Выбираться в утреннюю тонкую зыбь, покрывающую крепкую, асфальтово-устойчивую серость Тушинска. Обреченно плестись в офис неуютными улицами, вдоль гудящего плотного потока тушинских машин, либо тесниться в духоте автобуса, среди заспанных тушинцев, невольно трясущих на поворотах своими усталыми хлипкими жизнями.

Кристина все-таки уехала – за день до Сашиной выписки. Вопреки своим горячим уверениям в том, что она не может «так просто свалить от новорожденного брата». Как выяснилось, Боря уже забронировал на ближайшие недели для всей семьи просторный сьют в загородном отеле, где-то возле далекого живописного озера. Перенести даты отдыха возможным не представлялось, и было решено, что Кристина все-таки поедет с ними, не останется в Тушинске до конца лета. Несмотря на головокружительно внезапное радостное событие.

– Но я обязательно наведаюсь к вам на осенних каникулах, – сказала она, забежав в больницу перед самым отъездом. – Ты ведь теперь никуда? Здесь будешь?

– Конечно никуда, – ответила Саша, глядя за окно, в безжизненно белесое небо.

Впрочем, звонила Кристина каждый день, проникновенным сладостным голосом просила показать ей братика. Умилялась при виде его красноватого, покрытого гормональной сыпью лица; таяла в растроганной сюсюкающей нежности, слыша его сонное похныкивание.

– Мам, ну какой же он хорошенький, какой няшный! – щебетала она с экрана. – Это просто невообразимая милота.

А Саша держала телефон над кроваткой и смотрела в сторону. На кружащую в полосе света пыль, цветастые обои, медленно отходящие от стены. Либо на россыпь черных пятнышек на старом зеркале – словно заглядывала в многочисленные глаза своей внутренней ледяной темноты.

Спустя три недели после возвращения из больницы и переезда к маме Саша написала Виталику. Поздним вечером, лежа в ванне, в теплом душистом запахе лавандового мыла, она решила, что нужно собраться с силами и выполнить наконец это простое и необходимое действие. Все же, как ни крути, а к назойливой, почти каждый день звонящей Соне стоит прислушаться: отец имеет право знать о существовании своего ребенка. Продолжать скрывать от него рождение Левы неправильно, нечестно. Пусть он не поверит, пусть разозлится, испугается, не поймет – это уже не столь важно. Ее дело – всего лишь известить, рассудила Саша. И взяв со стиральной машины телефон, набрала в ватсапе сообщение.