Читаем Ожидание полностью

Саша старалась не замечать гнетущей тяжести потухшего взгляда соседки, бесперебойных вздрагиваний ее тела. Старалась выкарабкаться из собственного отчаяния. С усилием воли она доела коричневатое рыхлое яблоко с обеда, написала сообщение Кристине – чтобы та не беспокоилась, не приходила навещать ее каждый день. И передала то же самое бабушке.

Лева снова плакал, и Саша заставляла себя брать его на руки чаще, начинать постепенно привыкать к его маленькому розоватому телу, жадным губам, тошно-сладкому запаху. А заодно и к новой себе, к своему новому запаху – тоже сладкому, удушливому, навязчивому. Молочному. Но привыкать было очень сложно. Тело Левы казалось чужеродным и непонятным. Словно сотканным из какой-то нездешней, потусторонней материи. А собственное тело было и вовсе отвратительным, отталкивающе животным. Оно неприятно влажнело, отсыревало, сочилось неизбежными послеродовыми жидкостями – молозивом, кровью, потом. Источало слишком много физиологического сока, практически полностью превращалось в сплошную, беспрерывную текучесть. Тело теперь как будто сводилось к обильно выделяемой влаге. Вся его тридцатишестилетняя жизнь внезапно и мучительно намокла на груди, в подмышках, между бедрами. Саша пыталась прятать его от себя, укрывать в невидимости и неощутимости свою текучую оболочку. Постоянно вытирала пот салфетками, крепко прижимала к капающим соскам ворсистые ватные диски. Плотно укутывалась в колючее одеяло – несмотря на тяжелые волны внутреннего жара. Но непредвиденное влажное материнство все равно просачивалось наружу – словно парное мясо сквозь бумажный пакет.

Решив попробовать смыть с себя материнство проточной водой, Саша отправилась в больничный душ. Медленно, долго-долго шла по коридору, пахнущему лекарствами, капустным супом, творожной запеканкой; возле окон – нагретым на солнце линолеумом. Голова немного кружилась, и во рту собиралась терпкая горьковатая тошнота. Затем около получаса Саша стояла на почерневшей разбитой плитке, почти непрерывно поворачивая кран. Душ все не мог утихомириться: то неистово хлестал кипятком, то бил ледяным фонтаном. А порой и вовсе замирал, натужно хрипел и нервно плевался ржавчиной. Вода проходила плохо, скапливалась на плитке, и Сашиных щиколоток нежно касалась мыльная муть. Вбирала в себя телесную сущность, не давая ей утечь в невидимую трубу, исчезнуть. Саша теребила в голове случайные воспоминания – будто перебирала крошечные скользкие камешки. Пыталась через них успокоиться, удостовериться, что она еще есть, еще существует. Вот они с Соней идут после экзамена по языкознанию, вдоль Центрального парка с одной стороны, мимо панельных пятиэтажек с рыжеватыми потеками – с другой. Соня со смехом рассказывает, что во время ее ответа, уже в самом конце, несчастный Васек – он же Василий Игоревич – внезапно уснул и что будить беднягу Васька было очень неловко, но все же пришлось, потому что нужна была его витиеватая подпись в зачетке и ведомости. Саша смеется в ответ, слизывает с рожка подтаявшее клубничное мороженое. Лето шагает рядом, дышит в лицо золотистым солнечным жаром, окружает свежими ароматами цветения. Весело заглядывает в глаза, подмигивает: впереди еще июль, август, впереди вся жизнь, Анимия… А вот десятилетняя Саша стоит на зимнем тушинском вокзале, на третьей платформе, ждет поезда из Нижнего Ручейска. Все вокруг придавлено тяжелым холодно-серым небом – словно вымокшим пуховым одеялом. Кроме Саши, снаружи никого – колючий декабрьский ветер будто вымел с платформ все живое. Так зябко, что даже мысли становятся холодными и снежно-рыхлыми. Но вот подъезжает поезд, и из четвертого вагона выскакивает совсем не зимняя молодая женщина в солнечном пальто – легкая, неплотная, словно сотканная из майского света и кружевной садовой тени. А ей навстречу – из-за Сашиной спины – внезапно выбегает мальчик лет трех-четырех. Тоже никак не вписываемый в декабрьский холод, очень розовый, разгоряченный, будто только что вынырнувший из ванны. Непонятно, откуда он взялся, кто привел его на вокзал. Саша оборачивается, но никого не видит. Неужели такой маленький ребенок пришел сам? Или он соткался из плотного вокзального воздуха? Женщина садится на корточки, нетерпеливо обнимает мальчика, обхватывает его тонкими майскими руками. И у Саши в груди почему-то становится тепло, словно прокатывается солнечный искристый шар в хрустальной скорлупе.