Дети посмотрели на него сочувственно, почти с жалостью и покивали головами. Падрэ ожидал от них заявлений о том, что после смерти бога все церковные запреты утратили былую силу, но ничего такого не услышал. Удивившись во второй раз, он осторожно спросил:

— А знаете ли вы, дети мои, что вчера был убит бог?

— Ну да, мне мама говорила за обедом, — отозвался самый старший.

— Только это ерунда, — вклинился в разговор другой.

— Как это ерунда? — оторопел Падрэ.

— Так, ерунда, — пожал плечами мальчуган. — Чья‑нибудь глупая шутка.

— Или кто‑нибудь неправильно понял, — сказал старший. — Взрослые вечно всё путают.

— Но я сам видел человека, который убил бога, — заявил Падрэ.

— Значит, он тоже что‑то перепутал и убил не того, — ответил мальчуган. — Вы разве не знали, что бога нельзя убить?

— Почему? — спросил Падрэ.

— Это же бог, — назидательно произнёс мальчик и посмотрел на Падрэ, как на идиота. — Может, всё‑таки, попробуете мороженое? Думаю, он не рассердится, если вы всего лишь разок его ослушаетесь.

   Падрэ безмолвствовал, в его голове бурлили мысли.

   "Так, — думал он. — А если допустить, что действительно произошла ошибка? Что если этот торчок Якоб убил не того? Или попросту наврал! Господи, но ведь он действительно мог наврать! Или просто спутать и убить не того. Ведь всё может быть, правда? Господи, если ты жив, ответь мне! Молю тебя, ответь мне! Или нет, не снисходи до ответа, просто сделай так, чтобы всё вернулось на круги своя! Останови это безумие, пока мир не скатился в такую яму, из которой уже не выберется. Я ведь не за себя молю, а за этих вот милых детей, которые искренне и беззаветно верят в тебя, верят просто так и не требуют доказательств твоего существования! Господи, что станет с ними в мире без тебя?! Я знаю, неправильно просить лишь за некоторых, ведь ты любишь всё человечество, каких бы грехов оно не натворило, но разве стоит просить за остальных, когда они хулят имя твоё и пренебрегают законами твоими! Ты слышишь меня, господи?! Слышишь меня?! Не молчи, умоляю тебя, только не молчи…"

   Но Бог хранил молчание, как день, как год, как век назад, когда был ещё жив…

Михайлов А. Валькирия

— Неплохой получился бы снимок для фотоконкурса 'Neu Noire', — наконец вынес свой вердикт главный редактор и вдруг хитро прищурился на меня, — но ведь любое жюри сразу скажет, что это обычный монтаж. А в таком случае сам знаешь, первых мест нам не видать. В лучшем случае получит приз вне конкурса, — и он снова повертел в руках полученный от меня снимок.

— Или, что это тогда? Если не монтаж?

   Не ответив на вопрос, я молча забрал у него фотографию и снова уткнулся взглядом в небольшой прямоугольник снимка отпечатанного на самой лучшей бумаге, которую я только смог найти в нашем издательстве. Тонкая девичья фигурка с раскинутыми руками, взлетевшая над бешено мчащимися по ночной автостраде гоночными машинами. Слепящий свет фар бьёт почти в лицо фотографу, линии обгоняющих друг друга автомобилей смазаны, но летящий над ними силуэт девушки виден совершенно отчётливо, хотя и непросто разобрать черты её лица полускрытые разлетевшимися длинными прядями волос. Но еле справляясь с накатывающей на меня нервной дрожью, я точно знал, что эти черты были прекрасны.

— И снято с какого‑то необычного ракурса, — снова заговорил редактор, — такое ощущение, что фотограф сам в этот момент парил где‑то над землей. Кстати ты так и не сказал, как его зовут, — он требовательно уставился на меня, — кто автор этого шедевра?

   Он вдруг озабоченно нахмурился:

— Я смотрю, что ты какой‑то сам не свой Зигфрид, последнюю неделю. Мало спишь или много пьёшь? Что случилось с моим лучшим репортёром?

— Со мной всё в порядке, — я отвёл свой взгляд в сторону, уставившись на огромный редакторский аквариум, где бултыхались толстые золотые рыбки. Казалось, они тоже понимали, что я вру, и осуждающе что‑то булькали мне.

   Неожиданно громкое бульканье послышалось совсем рядом.

— Хлебни‑ка моего старого Дэниэлса, — главный редактор был уже пожившим опытным человеком, — что‑то ты, я гляжу, совсем расклеился.

   Ледяной виски бухнулся и исчез в моей ледяной пустоте безо всякого следа.

— Так как всё‑таки его зовут? Автора этой удивительной фотографии?

— Не его, а её, — вдруг прошептали мои, но как будто чужие мне губы, — её звали Анна…