Читаем Ответа не будет полностью

Время точно остановилось, как текучая вода, встретившая на своем пути непреодолимую преграду. Марья Ивановна пела последней, и публика, точно предчувствуя разлуку, вызывала ее без конца. Ружищев торжествовал, повторяя про себя:

— Будет… довольно…

Его удивляла странная и непонятная для него фантазия Марьи Ивановны поужинать в последний раз в отдельном кабинете. Нужно было бежать, очертя голову… Впрочем, есть, с одной стороны, женские фантазии, а с другой, может быть, это было прощание с прошлым, последняя дань дурной привычке.

Он ждал ее в «своем» кабинете, который ему сегодня не казался даже таким грязным и отвратительным, как раньше.

Она пришла позднее обыкновенного, счастливо встревоженная и радостная.

— Все кончено? — спросил Ружищев.

— Да…

— Видела своего директора?

— Мельком… я его предупредила. Не будем об этом говорить.

Она бросила на стол несколько визитных карточек и рассмеялась.

— Милые провинциальные старички не дают мне покоя, — коротко объяснила она, делая гримасу. — Вот кого я ненавижу от всей души… Развратничает не молодежь, а вот именно такие почтенные отцы семейств, добродетельные мужья и живые примеры тихого семейного счастья.

Она могла бы прибавить, что эти карточки были доставлены при благосклонном участии г-на Астмуса, служившего, между прочим, и поставщиком живого товара.

Ужин опять заказан был по-студенчески. Они сидели на диване, обнявшись, и предавались воспоминаниям. Марья Ивановна смотрела на Ружищева и повторяла:

— Боже мой, как все это недавно было… точно сон… Позволь, как мы познакомились? Я, право, не могу припомнить.

— Ну, знакомство не из интересных… Вот так же, в отдельном кабинете… Забыла?

— Позволь… с тобой были тогда какие-то два старичка, да? Один еще такой смешной, маленький и называл себя доктором Киндербальзамом… Он рассказывал, что вы познакомились только здесь, в саду…

— Нет, он тебя просто мистифицировал, Маня.

Ружищев засмеялся и прибавил:

— Это будет нашей маленькой тайной, Маня… Видишь ли, мой отец — очень добрый и хороший человек, но иногда любит покутить…

Она вырвалась из его объятий, вскочила и, вся бледная и дрожащая, проговорила задыхавшимся голосом:

— Это… это был твой… отец?!

Он тоже поднялся, взял ее за руки и хотел усадить.

— Да, отец… Он очень хороший, хотя и не без маленьких недостатков.

— Отец! — в ужасе повторяла она, прислушиваясь к звуку собственного голоса. — Отец?!

Потом она вырвалась из его рук и бессильно упала в кресло.

— Маня, Маня, что с тобой? Такие пустяки…

Но она ничего не отвечала, а только закрыла лицо руками.

— Маня, ты его извинишь… Вообще пустяки.

Она только стонала, схватившись за голову.

— Со мной это иногда случается, — объясняла она, не отнимая рук. — Страшные головные боли… Ты не сердись… Я сейчас же должна уехать домой. Окончательный мой ответ получишь здесь… вечером. Нужно окончательно переговорить с директором…

— Я тебя провожу, Маня.

— Ах, ради бога, не нужно!.. — испугалась Марья Ивановна. — Меня проводит Таня.

Он все-таки проводил ее до уборной. Таня уже собиралась домой и была счастлива, что может ехать на одном извозчике с самой Марьей Ивановной. Ружищев усадил их в экипаж и остался на тротуаре. Он ничего не понимал. Марья Ивановна на прощание как-то особенно долго смотрела ему в глаза и крепко поцеловала.

Извозчик отъехал всего сажен пятьдесят, как Марья Ивановна горько зарыдала, не обращая никакого внимания на возвращавшуюся по тротуарам садовую публику.

— Марья Ивановна, милая, что с вами?! — испуганно бормотала Таня, обнимая обожаемую женщину. — Марья Ивановна…

Марья Ивановна посмотрела на нее дикими глазами и, не вытирая катившихся по лицу слез, проговорила задыхавшимся голосом:

— Марьи Ивановны нет… Марья Ивановна умерла… Ах, боже мой!.. Вот когда пришла твоя казнь.

— Голубушка, Марья Ивановна… Мужчины все обманщики.

— Ах, не то, Таня!.. Он хороший, чистый… Ты у меня останешься ночевать… да… Мне страшно… Я тебе не могу объяснить, что случилось.

От сада до квартиры Марьи Ивановны было всего несколько кварталов, но она успела все передумать и решить. В ее голове мысли неслись вихрем, а роковое слово «отец» стучало, как молот. Да, отец… Она его видела сейчас, как живого, и вздрагивала всем телом. После знакомства в отдельном кабинете, устроенного Астмусом, он бывал у нее на квартире раза три… Привозил букеты, цветы, дорогие безделушки… Это был жизнерадостный, хорошо сохранившийся для своих лет провинциальный старичок. После каждого визита доктора Киндербальзама Марья Ивановна находила на своем ночном столике под коробкой пудры сторублевую ассигнацию. Эти воспоминания жгли сейчас Марью Ивановну, как раскаленное железо, и она слышала голос доктора Киндербальзама:

«Молодые люди ничего не понимают… мальчишки… А доктор Киндербальзам — специалист по женским болезням, лекарства для которых выписываются по рецептам экспедиции заготовления государственных бумаг в ювелирных магазинах…»