— Там, наверху, сидит человек, которого ты спасешь, — сказал Монпарнас.

— Согласен? — спросил Брюжон.

— Эх вы, чудаки! — произнес мальчик и снял свои башмаки.

Гельмер одной рукой поднял его к поставил на крышу барака, прогнившие доски которого согнулись под тяжестью ребенка, затем передал ему веревку, которую Брюжон успел в отсутствие Монпарнаса крепко связать. Гамен направился к трубе, в которую ему нетрудно было пролезть благодаря широкой бреши. В ту минуту, когда Гаврош влезал в трубу, Тенардье, видя, что к нему приближаются жизнь и свобода, свесил голову со стены. Первые лучи утренней зари еле освещали его покрытый потом лоб, его бледные скулы, заострившийся нос и его взъерошенную седую бороду, но Гаврош все-таки узнал его.

— Эге! Да ведь это мой родитель! — пробормотал он. — Ну, ладно, все равно!

Он взял конец веревки в зубы и решительно полез по трубе наверх. Добравшись до верха, он сел верхом на стену и крепко привязал веревку к перекладине окна.

Минуту спустя Тенардье уже был на улице. Едва только он коснулся ногами мостовой и понял, что находится вне опасности, тотчас же почувствовал себя так, как будто с ним не было ничего того, что его мучило наверху стены: ни холода, ни усталости, ни страха. Все, только что им пережитое, казалось ему теперь чем-то вроде кошмара, от которого он проснулся. Вся его дикая энергия сразу вернулась к нему, и он готов был на новые подвиги.

Вот первые слова этого ужасного человека после избавления от страшной опасности:

— Ну, теперь кого мы будем есть?

Это слово на языке разбойников означает: убить, зарезать, ограбить, смотря по обстоятельствам.

— Теперь некогда долго разговаривать, — сказал Брюжон. — Кончим в трех словах и потом разойдемся. Было дело и, казалось, выгодное: улица Плюмэ, совершенно безлюдная, одинокий дом, сад со старой решеткой, в доме одни женщины…

— Ну, и что ж помешало? — перебил Тенардье.

— Твоя дочка Эпонина ходила туда… — начал Бабэ.

— И принесла Маньон сухарь, — добавил Гельмер. — Там нечего делать.

— Эпонина — девочка не глупая, — сказал Тенардье. — А все-таки нужно посмотреть самим.

— Да и по-моему тоже, — подхватил Брюжон.

Ни один из этих людей не обращал более внимания на Гавроша, который во время их беседы присел на одну из тумб у забора пустыря. Тщетно прождав несколько минут, что его отец обернется к нему, он обулся и сказал:

— Кончено? Я вам больше не нужен, господа мужчины? Да? Ну, так пойду будить своих карапузиков.

И, не дожидаясь ответа, он ушел.

Вскоре и все пятеро разбойников один за другим выскользнули из калитки пустыря.

Когда Гаврош исчез за поворотом улицы Баллэ, Бабэ отвел Тенардье в сторону и спросил:

— Видел ты мальчугана?

— Какого мальчугана?

— А того, который влезал к тебе на стену с веревкой?

— Нет, не разглядел. А что?

— Да мне сдается, что это твой сын.

— Ну? — изумился Тенардье. — Ты думаешь?

Книга седьмая

БЛАТНАЯ МУЗЫКА (АРГО)

I. Происхождение

Pigritia — слово ужасное. Оно означает «лень».

Оно служит родоначальником целого мира — la pègre, читай: «воровство», и целый ад — la pegrenne, читай: «голод».

Таким образом, лень является прародительницей двух бедствий: воровства и голода.

С чем мы имеем тут дело? С арго.

А что такое арго? Это и народ и наречие; это воровство в двух видах: народа и языка.

Когда тридцать лет тому назад автор этого печального и мрачного повествования ввел в один из своих рассказов, написанный с той же целью, как настоящее произведение, вора, говорящего на арго, со всех сторон послышались удивленные или негодующие крики: «Что такое? Арго? Да на что нам знать арго? Ведь это нечто ужасное! Это язык галер, каторг, тюрем, то есть всего, что есть отрицательного в обществе» и т. д.

Мы никогда не могли понять этих возражений.

С того времени явилось два могучих таланта, из которых один — глубокий наблюдатель человеческого сердца, а другой — неустрашимый друг народа — Бальзак и Эжен Сю^{449}. Они так же заставили воров говорить на их особенном языке, как это сделал я в 1828 году. Поднялись те же крики: «Чего хотят эти писатели с таким возмутительным словом? Ведь арго так противен! Ведь он приводит в содрогание!» Кто же отрицает? Все это совершенно верно. Когда производят исследование раны, бездны или общества, разве можно винить исследователей за то, что они проникают в самую глубину, до дна? Мы всегда думали, что в проникновении до дна есть своя доля храбрости, что это дело, во всяком случае, естественное и полезное, достойное одобрения и сочувствия, как всякий добросовестно выполненный долг. Не исследовать и не изучать всего, что можно, останавливаться на полдороге, — разве это похвально? Останавливаться — дело зонда, а не того, кто им управляет.