Читаем Отцы полностью

Ротенбах, высокий, тощий человек, сорвал с головы бумажную треуголку и тоном глубочайшего убеждения ответил:

— Совершенно верно. Я сочувствую неграм. По мне, пусть бы все эти вояки передохли.

— Негры тебе дороже твоих соотечественников! — крикнул ему в ответ Куглер.

— Моих соотечественников? — издевательски расхохотался клепальщик. — Если они добровольно пошли в Африку, как пушечное мясо, на потребу Леману^[9], значит они просто болваны. А ты говоришь — соотечественники. Нечего сказать! Хорош социал-демократ! Брата произвели в фельдфебели, так он уж сразу за военщину!

— Я за моего брата, осел ты этакий! И за всех соотечественников, защищающих интересы Германии в…

Кончить ему не пришлось. Эрнст Ротенбах громко расхохотался и сказал:

— Ты совершеннейший идиот, понимаешь?

— А ну-ка повтори, — в бешенстве выкрикнул мясник, — и я тебе рожу расквашу!

В эту критическую минуту окружающие и стали звать распорядителя.

Карл Брентен в красной феске на голове и с пестрой бумажной цепью на шее — ни дать ни взять бургомистр — решительно крикнул:

— Что тут такое? Вы, надеюсь, не собираетесь устраивать драку?

И он встал между поссорившимися приятелями.

— Он оскорбил моего брата, а значит, и меня! — кричал Генрих Куглер.

— А я говорил и буду говорить, — твердо стоял на своем Ротенбах, — я за негров!

Прошло немало времени, пока Брентен понял, из-за чего они поссорились. Он пустил в ход весь свой авторитет и заявил взбешенному Куглеру, что с социал-демократической точки зрения прав Ротенбах. Разгоряченный обильной выпивкой и праздничной сутолокой, кипевшей в зале, Карл произнес пламенную речь о войне против готтентотов и гереро, назвал эту войну самым позорным явлением нашего времени, сослался на высказывания Августа Бебеля в рейхстаге, напомнил слова старого Либкнехта: «Этому режиму — ни одного гроша и ни одного человека», — и сказал в заключение:

— Чего мы забыли в Африке, на кой черт нам соваться туда? Почему истребляют несчастных негров? Потому что железные и стальные короли гонятся за большими барышами. Говорят: Германия разрослась. Ну, а нам, рабочим, спрашиваю я, какая от этого польза? Говорят: Германия стала богаче — ну, а нам, рабочим, какая от этого прибыль? Повысили нам заработную плату? А здесь, в Гамбурге, предоставили нам, наконец, наши права? Получили мы всеобщее, прямое, равное и тайное избирательное право? Или восьмичасовой рабочий день? Кого обогащают африканские недра? Нас, что ли? Нет, ненасытных промышленных баронов! Кто получает африканские алмазы? Мы, что ли? Нет, не мы, а банковские и биржевые акулы. Разве не так?

Председатель ферейна Пауль Папке протиснулся сквозь внимательно слушающую толпу, сгрудившуюся у стойки.

— Вот почему, Генрих Куглер, мы, социал-демократы, за несчастных негров, которых угнетает германский милитаризм. И мы говорим: долой этот режим! Ни одного гроша и ни одного человека на подавление африканского восстания!

— Господи боже мой! — с ужасом воскликнул Пауль Папке. — Ты что, окончательно рехнулся?

— Тебя только не хватало! — взревел Брентен. — Я тут улаживаю важный спор, да будет тебе известно.

— Да что же это такое?! — негодовал первый председатель. — Где мы, на политическом митинге или на балу? Политике тут делать нечего. Здесь царствует радость и веселье, мир и согласие. Понял?

— Экой ты умник! — хладнокровно ответил Брентен. — Для того я и говорю, чтобы восстановить мир и согласие. Разве не так?

Он обратился к окружающим. Они подтвердили. Раздался смех. Генрих Куглер сердито потупился. Эрнст Ротенбах смущенно улыбался.

— Три пива! — громко потребовал Карл Брентен. — Выпьем за мир и согласие! — Когда они чокнулись, он воскликнул: — За победу социал-демократии!

Ротенбах высоко поднял кружку:

— За храбрых негров!

— За здоровье моего брата, — буркнул Куглер.

И они скрепили состоявшееся примирение, осушив до дна свои кружки.

— Что ты тут произносишь политические речи? — сердито пробормотал Пауль Папке, когда они с Брентеном вернулись в зал. — Ты присмотрелся к этому типу? У него уши убийцы.

— Вздор, — важно и торжественно ответил Брентен. — Я восстановил мир и согласие.

— Теперь надо, чтобы Алиса спела, — сказал Пауль Папке. — Это поднимет настроение.

— Что там случилось, Карл? — спросил Брентена его зять Густав Штюрк. — Поди-ка сюда, выпей с нами!

Карл Брентен подсел к их столику и начал рассказывать о разыгравшейся на политической почве ссоре. Между тем Пауль Папке взобрался на эстраду и крикнул в зал:

— Милостивые государи, объявляется перерыв в танцах: у наших неутомимых трубачей уже заболели щеки. В перерыве мы усладим ваш слух чудесным пением. Наш высоко ценимый член ферейна, наш соловушко, если мне позволено будет употребить это поэтическое выражение, фройляйн Алиса Штримель, которую вы все знаете и любите, споет нам известную песенку из «Цыганского барона» — «Кто нас венчал». Прошу вас, фройляйн Алиса.